человечьим голосом заговорив, голосом Молима злосчастного:
- Землицу забывашь в замках воздушных. За Богом подался, а Бог-то далече ушёл…
Не было в словах этих ни насмешки, ни ехидства; звуча холодно и эхом отдаваясь, лишь только тревогу (всё ту же тревогу) вызывали они, ибо забвение пророчили и чувство потерянности (как ни боролся с нею странник, с нею пробудился); сел в кровати, хижину оглядывая. Вдруг, наоборот, стало страшно ему в глубокий сон провалиться. И дело вовсе не в Молиме было (тот просто в очередной раз в мысли его закрался). Как будто кто-то незримо рядом с ним присутствовал: не привидевшийся Бог, уж точно («… далече ушёл…»), а скорее, он сам: он, но только другой. И этот другой (плохой ли, хороший, – не так важно) готовился место его занять.
Снаружи ещё светло было. Выйдя из хижины и поглядев по сторонам, заметил странник дорогу, спускающуюся вниз, похожую на ту, что приснилась. По дороге человек брёл (худощавый, росту необычайно высокого, кого-то ему напоминающий), брёл, устало, но уверенно ноги переставляя; уж не тот ли самый Бог?.. из странствий дальних возвращается – с единственным желанием: поскорее вновь уснуть… «Это место, этот мир – сон Бога», - подумал Анисион и вслух повторил: так, чтобы незнакомец, который, по всей видимости, в собственные мысли был глубоко погружён, услыхал его. Не сразу, но услыхал: пройдя мимо, остановился-таки и медленно к молодцу развернулся. Глядя на него взглядом туманным и рассеянным, сухо изрёк:
- Как, вероятно, и любой иной мир.
- Но почему-то только здесь у меня чувство, что, коли усну, никогда… никогда больше не проснусь. Тот я, которого знаю, со всей своей историей… просто исчезнет, забудется, не так ли? По этой причине я не хочу и даже боюсь уснуть.
Что-то переменилось в незнакомце: на сей раз с неожиданной теплотой, по-дружески он отвечал:
- А я математику люблю! Цифры, числа, знаки то и дело кружат в моей голове! А когда приближается время сна, они готовят мне постель среди звёзд! Очень скоро я добреду до первых звёздных врат, где меня встретит число 48. Эти врата ещё разговорчивы, и даже можно услыхать возле них пение.
«Ему, вероятно, сорок восемь лет», - подумалось Анисиону.
- А что потом?
- Потом?.. Ничего. Потом я сплю. Счастливого пути тебе, друг!
- Счастливого… Как твоё имя?! – повременил с прощанием Анисион.
- Вещи наделены именами, о да, и очень многие! Мы их наделяем!
Сказав, незнакомец воздел руки к небу и просиял.
- А меня зовут Анис! Анисион!
Благодушная улыбка не сходила с продолговатого лица, и, пожелав счастливого пути, не спешил милый этот человек общение закончить.
- Скажи-ка, друг, куда ведёт эта дорога? – решил тогда наш путник спросить.
- В конце стена белокаменная, похожая на дверь. На ту сторону – дабы не возникло опасности – проходу нет. Да, точно нет.
- Почему?.. То есть что там за стеной?..
- Ничего, по всей вероятности. Совершенно ничего.
- Но тогда… в чём же опасность?
Незнакомец пожал плечами и, расплываясь снова в улыбке, произнёс:
- В том, вероятно, и заключается.
Поклонились они друг другу и двинулись в разные стороны. Слова незнакомца (безымянного или просто не назвавшего своего имени) как будто придали уверенности Анисиону. Идя, он то и дело повторял: «В конце стена, похожая на дверь. Иль всё же дверь, похожая на стену?! Люди-птицы могут просто этого не знать». Внезапно остановился от того, что лошадь свою вспомнил… «Ори?.. Те люди в конюшню тебя отвели… Всё будет в порядке, родная, скоро я вернусь! Чую, там что-то есть. Дар, Ори… помнишь, мы с тобой должны что-то найти». И то ли от мыслей этих лошадиное ржание ему померещилось, то ли и в правду вдалеке лошадь заржала.
Вниз и вниз дорога вела, всё круче становясь и лесистее, но была отнюдь не безлюдной, и больше всего людей находилось там, где заканчивалась она, у прямоугольной скалы белокаменной, которая, похоже, и вправду от пустоты (от пропасти то бишь) ограждала.
Не останавливаясь – под взглядами людскими, которые словно хотели о чём-то сказать ему, от цели, от мыслей отвлечь, – приблизился Анисион к скале и, кажется, с отчаяния толкнул её. Не устояла скала, не в пропасть не полетела, - а как будто бы и не было её! И не разверзлась бездна у него под ногами, а просто ничего ни спереди, ни сзади не оказалось. Впрочем, какой-то остров или лес вдалеке виднелся, или, возможно, пламя чёрно-белое мерцало, пытаясь небо чёрное белым сполохом зажечь; ежели и стоило идти куда-то, так только туда: по земле, которая на землю мало походила, которая землёю прежде была либо ещё станет. Но и туда не надо было: то ли остров, то ли лес, то ли пламя само навстречу путнику неслось, вгоняя в ужас его и трепет.
Чёрное Мёртвым являлось, а белое – в движение Мёртвое приводило, в нечто невообразимое, гротескное его превращая. Не остров, не лес и не пламя это было, а прежний мир, до основания уничтоженный, и в основании тоже, и ничем о себе прежнем не напоминающий: так чувство подсказывало. Бесформенная масса, растягиваясь, вздыбливаясь и вращаясь, глубокий клокочущий звук издавала, и будто бы множеством труб надрывно гудело пространство. Да, не было ощущения у Анисиона, что в бездну провалился он, но, верно, бездна сама наружу к нему вышла. Вот что значит вне глаза Божьего оказаться! Вот что значит не спать, когда Бог спит! Не потому ли и спит Бог, чтобы не зреть то, что сейчас он, Анисион, зреет, чтобы самому в массу бесформенную и безжизненную не обратиться и Вселенную не обратить?
Белое светом ярким становилось - свет молниями, точно ножами, чёрное Мёртвое вспарывал в истовом стремлении оживить его; Мёртвое же не оживлялось, ибо ни единого зёрнышка жизни в себе не содержало. Как безумный танец это выглядело, в котором танцор умирающий мертвеца кружит, теряя остаток надежды к жизни его и себя вернуть. А музыкой к танцу – клокотание и гул множества труб надрывный… Коли так, коли ужас безмерный Бога спать вынуждает, тогда и человеку не следует взором небеса пронзать, за пределы сна вырываться! Ведь вот он, итог…
Но потом, хоть ничто того не предвещало, изменилось всё: как будто само пространство перевернулось. Миновала погибель (не то мир отдельный, не то Вселенную), исчез кошмар, или… Необычайно тихо вокруг стало, и кое-где туман тишину обволок. В необозримую даль простёрлась дорога - по земле, впрочем, пеплом усыпанной… Лунный свет спокойный аккурат её освещал, но вместе с тем выхватывал из темноты деревья сожжённые и мёртвых птиц. А воздух с каждым шагом наполнялся зловонием… «Выходит, не исчез, - подумал Анисион, - выходит, один кошмар другим сменился; ежели только оба по разные стороны не существуют». И всё же куда-то дорога вела, и оставалась ещё свобода в том, чтобы идти по ней.
Вскоре, однако, лес начался или, может быть, не лес, а сад: то, что садом когда-то звалось. Обступили деревья путника, как стражи угрюмые с вороньими головами, - живые среди них вряд ли сыщутся. Не иначе на пороге погибели оказался он, не иначе нет жизни другой, кроме как та, в которой Ори его ждёт! В том, чтобы понять это, дар, видно, и заключается. Есть ли выбор, когда либо порог этот переступить, либо назад, к жизни, возвращаться, от которой сомнения и тревоги отвернули?
Переступил. И оказалось, что сад мёртвый не бесконечен перед ним, что дальше земля резко вниз уходит. А внизу речка зияет, и возле речки – в конце дороги, - куда свет лунный указывает, дом стоит одинокий.
Спустился Анисион к дому, последнюю надежду в сердце грея. Земля низинная холодом объяла его. Трупное зловоние исчезло как будто, но в воздухе по-прежнему пепел витал. В сырой кокон туман тишину кое-где укутывал. Слегка колыхались травы - от пепла седые; памятью живущие, никак, в прошлое вели… Возле самого дома цветов было много, но черно-белые все и ни одного живого цветка среди них… Река не текла, и ничем покой её не нарушался – на канаву с жижей больше походила она. Оглянулся Анисион: возвышенность, откуда сошёл он, надгробие ему напомнила. С новой силой мысли и чувства в единое слились. Уходила надежда, боль сердцу причиняя: нету жизни снаружи нигде (всё одна могила великая), а в доме и подавно не будет.
Постучал путник в дверь… но в мёртвой тиши громче стук из груди его доносился. В окно постучал… ни звука в ответ. Потянул тогда дверь на себя – она и отворилась. Внутри не пусто было - да только пусто оттого, что никого не было. «Пока силы есть, назад надобно возвращаться. Иначе скоро замёрзну тут, а там Ори… Моя подруга заждалась меня!» - подумал он, в напрасности пути своего убедившись.
