Алексею нравились прохладные вечера. Такие, когда пальто можно не застёгивать, но руки приятно утопают в карманах. Когда воздух пахнет чуть сильнее обычного и город дышит ровно, как старик после чая с мятой.
Он работал в районной библиотеке. Не в зале с фикусами и молодёжью, а за стеклянной дверью с надписью «Фонд редкой печати». Туда его определили не то по блату, не то за кротость нрава:
— У вас, Алексей Сергеевич, характер неконфликтный. С коллекционерами вам проще будет.
Он не возражал. Коллекционеры действительно были странные, но, в отличие от нормальных людей, редко лгали. Некоторые даже приносили печенье.
Библиотека скрипела всеми суставами, как старый лабрадор по утрам. Там всё было знакомо: лампа, которая гудит по понедельникам, стеллаж, что заваливается на восток, словно мусульманин, и воздух с пыльцой типографской древности. Иногда Алексей разговаривал с книгами. Про себя. Так, как говорят с вещами, которые понимают, но медленно.
Дома его ждал кот по имени Витя. Старый, полосатый, самодовольный. В квартире всё тоже было слегка в возрасте: покрывало с кисточками, сервант на трёх с половиной ножках, турка с обмотанной синей изолентой ручкой. Надёжно, как дворник, который здоровается первым, даже если ты его никогда раньше не видел.
Пальто у Алексея было одно — коричневое, с выцветшей подкладкой и воспоминаниями в каждом сгибе. Он купил его лет семь назад и с тех пор не менял. В нём можно было сидеть, лежать, думать и даже однажды забыть яблоко в кармане на неделю — ничего, подсохло.
Алексей был человеком среднеустроенным: лицо запоминалось со второго раза, глаза уставшие, щетина то была, то нет. Ему было сорок шесть. Возраст, когда всё уже как бы понял, но всё ещё немного ждёшь чуда. Даже если вслух этого не говоришь.
Иногда ему казалось, что он живёт чуть в стороне от своей жизни. Вроде всё по графику: работа, чай, корм коту. Но где-то сбоку маячил вопрос: "А если бы?..". Например, если бы тогда сказал: «Да» вместо «Сейчас не время». Он отмахивался. Он же начитанный человек, знает, что такое кризис среднего возраста. Знает, как он начинается — с маленьких сомнений. И как он заканчивается — новыми штанами и отчаянной дурацкой улыбкой. Алексей к этому не склонен. Он за стабильность.
По выходным он гулял. Иногда в кино. Смартфоном почти не пользовался — забыл пароль и счёл это знаком. Писем давно никому не писал. Кроме той девочки из Костромы в юности. Она, кажется, теперь замужем за врачом. А может, за инженером. Это уже не важно.
На этот вечер был куплен билет в Театр на Стекольной. Чехов. Молодые актёры, старая пьеса. Он редко выбирался в театр среди недели, но сегодня в воздухе что-то чесалось.
У входа была очередь. Гардеробщица — женщина в синем жилете с нашивкой «Зина» — приняла у него пальто.
— Семьдесят восьмой, — сказала она, и выдала номерок.
Он спрятал его в правый карман пиджака. Всё шло как обычно.
Пьеса шла ровно. Маша была нервной, Тузенбах — удивительно живым. Но что-то было не так. Слова знакомые, сцена та же, а интонации как словно из параллельного перевода. С русского на русский. Через подсознание. Он решил, что это усталость.
Очередь в гардероб двигалась как в замедленном кино. Алексей терпеливо ждал, разглядывая облупленную лепнину и крючки, на которых когда-то висели актёры. Когда подошла его очередь, он протянул номерок.
Зина вернулась с пальто. Тёмным. С пуговицами-якорями. Он сразу понял: не его.
— Это не моё.
— А номерок?
— Семьдесят восьмой.
— Ну вот.
Очередь сзади недовольно загудела.
Он взял пальто в руки и отошёл в сторону. Подождал, пока остальные разберут своё. Зина щёлкнула замком:
— Всё. Больше ничего нет.
— Может, кто-то забрал моё по ошибке?
— Бывает. Обычно возвращают.
— А это?
— А это — носите. Или оставьте. Но другого не будет.
Он вышел из театра в чужом пальто. Что особенно обидно — не в каком-нибудь пошлом переносном смысле, а буквально. Зашёл один, а вышел уже не совсем тот.
Пальто было тёмное, длинноватое, с пуговицами в виде якорей и запахом, который невозможно описать приличным языком. Что-то между хорошим табаком, дешёвыми мятными леденцами и аптекой в ночную смену. Он сразу понял: не его. Но сидело оно, мерзавец, чересчур удобно.
Он обернулся — гардероб пуст. Свет над стойкой дёргался, как глаз у подростка перед контрольной. Людей не осталось. И вообще, казалось, что всё, что было — спектакль, публика, очередь, шум — случилось не с ним. А с каким-то другим, более законным носителем тела.
На улице он поймал себя на том, что совсем не мёрзнет. Даже наоборот — пальто грело. Спокойно, деловито и профессионально. Словно долго этому училось и понимало, куда надето. В кармане обнаружился билет на тот самый спектакль, только с чужим именем. Что странно, потому что он отчётливо помнил, как отдавал контролёру свой, с совершенно другой фамилией. Да и с другой жизнью.
Дома он снял пальто, повесил на спинку стула, положил куда-то подевавшемуся коту еды, и пошёл спать. На удивление быстро провалился в сон. День был слишком насыщенным для раздумий.
Утром всё стало не так.
Кот зашипел, едва Алексей появился на кухне. Отскочил и спрятался под батарею. Вода в миске была свежая. Корм в другой, маленькой керамической — не тот, что он обычно покупал. Даже стулья стояли не так. Не то чтобы кто-то передвинул, но вот ощущение: раньше было по-другому.
Синий коврик у двери. Хотя был зелёный. Стопка книг на подоконнике не его. Названия вроде знакомые, но он точно не читал ни одну. Холодильник забит. И не тем, чем обычно. Кто-то купил ряженку. Ряженку! Он с детства её ненавидел.
Бреясь, Алексей долго смотрел в зеркало. Лицо было прежним, но как-то подвинуто в сторону. Вроде бы кто-то попытался собрать его заново — не по схеме, а по наитию. Или одноклассники из 4 «Б» пробовали нарисовать его по памяти.
Алексей вернулся в комнату, сел на край кровати. Пальто всё так же висело на стуле. Спокойно, терпеливо ожидая, когда он снова его наденет.
Он натянул его машинально, без сопротивления. Как надевают рабочую куртку. Или образ, к которому возвращаются каждый день.
На работе его встретили с настороженной вежливостью. Коллега, с которой они лет десять пили чай и терпели читателей, нахмурилась:
— А вы к кому?
— В фонд редкой печати. Я там... работаю.
— А, вы вместо Алексея, да? — переспросила она. — Говорили, будет замена, но не знала, что уже.
Он не стал спорить. Просто кивнул. Вошёл в кабинет. Всё на месте. Почти. Только на двери табличка фломастером — не та. Фамилия другая. Но почерк — его.
Пальто он повесил у входа. Оно качнулось: мол, вот мы и дома. Иди, работай.
С этого утра стало ясно: прежний он — списан. Снят с полки, убран в архив. Мир вежливо, но настойчиво предлагал: «А теперь будь добр, живи вот этим. Новым. Свежеупакованным. Удобным. С якорями».
Но он, конечно, ещё подёргается. Поспорит. Попробует доказать. Но всё это уже немного не про него.
Вечером он долго не мог заснуть. Лежал, глядя в потолок, который, как ни странно, выглядел точно так же, как всегда. Возможно, он был единственным, кто не предал.
Пытался рассуждать. Холодно, рационально, как его учили. Кто я? — спрашивал он себя. — Я — это память? Опыт? Черты лица? Привычки? А если кот тебя не узнаёт? А вещи стоят не так? А люди называют чужим именем?
Может, ты — это взгляд других? Их ожидания, их привычка к тебе. Их соглашение: да, вот этот — это он. А без этого — ты кто?
Может, ты — это пальто. То, в чём ты пришёл. То, что на тебе. То, за что тебя принимают. А сам по себе ты — дырка в пуговице.
Он попытался рассмеяться. Получилось как-то сипло. Слишком серьёзно, чтобы быть шуткой.
Он повернулся на бок. Пальто висело на стуле. Темнота сгладила его контуры, но даже так было ясно: оно смотрит. Ждёт. Оно его не торопит. Оно знает, что всё равно он — теперь оно.
Он закрыл глаза. И всё-таки уснул.
Утром он проснулся с планом. Не то чтобы чётким и беспроигрышным, но в нём была энергия — редкая гостья в его голове, особенно по утрам. Сегодня он докажет, что он — это он. Причём официально, документально, с печатью и подписью.
Сначала он подумал: паспорт. Простой и надёжный способ. Потом вспомнил, что паспорт лежит в ящике стола. Или лежал. Потому что теперь всё, что лежало, ведёт себя подозрительно.
Он встал, открыл ящик. Паспорт действительно был. Его. С его лицом. Только фамилия — другая. И отчество. И дата рождения. Но фотография — родная, та самая, на которой он моргал.
[justify]Он пошёл на кухню, сделал глоток чая (чёрного, не любимого) и сел думать. Варианты проверок отпадали один за другим. Почерк? Люди ведь и с чужими почерками справляются. Родинки? Их можно нарисовать. Кот? Кот шипит. Бывшая из Костромы? Слишком рискованно — вдруг у неё теперь аллергия на
А "яблоко в кармане" - это одна из Ваших фишек, похоже? ))