Оставалось одно: государство. Уж оно-то должно знать, кто ты. Если нет — то ты действительно никто. Он надел пальто (оно, как обычно, сидело слишком хорошо), взял папку с документами (на всякий случай) и направился в МФЦ. Паспортный стол. Храм идентичности. Последняя инстанция.
В дороге он мысленно репетировал диалог: — Добрый день, я — я. — Докажите. — Вот, посмотрите: привычки, воспоминания, кот, библиотека. — Не годится. Есть что-то с водяными знаками?
Он усмехнулся. Люди на остановке обернулись. Видимо, улыбка у него сегодня получалась как у тех, кто говорит с фонарными столбами. И те ему отвечают. Ну и ладно. Главное — не сдаваться.
В МФЦ было душно, пахло ламинатом и государственным равнодушием. Алексей взял талон, получил номер, сел. Под ним скрипел стул. Над ним мигал экран. Вокруг сидели люди с лицами, которые давно сдались.
Наконец — вызов. Кабинка №4. Он встал, подошёл, положил паспорт на стол. Женщина за стеклом была в очках с цепочкой, с выражением лица, словно с детства подозревала всех в попытке украсть у неё пенсию.
— Фамилия? — спросила она.
— Лапшин. Алексей Сергеевич. Или… должна быть. Я хочу проверить.
Она открыла базу. Постучала по клавишам. Нахмурилась.
— У нас по вашему паспорту проходит А. С. Лаптев. Год рождения — совпадает. Место — совпадает. Фото — ваше. Но вы — не вы.
Он подался вперёд:
— Простите, это как? Я же… Ну, я знаю, где работаю, знаю, как зовут моего кота. Я знаю, что однажды потерял пальто, и всё пошло не так. Это считается?
— Нет, — отрезала она. — Такое в регламенте не предусмотрено.
— Но может, вы хотя бы… Я не знаю… Свяжетесь с библиотекой? Там знают.
— В библиотеке, согласно реестру, работает А. С. Лаптев. Это вы?
Он кивнул. Потом помотал головой. Потом снова кивнул. Женщина посмотрела на него так, словно он собирается растаять прямо на полу.
— Вам, может, к психологу?
Он ничего не ответил. Просто встал. Пальто на нём сидело идеально. Будто сказало: «Ну что, убедился?»
Он вышел из здания. Мир снаружи был тот же: голуби, пыль, лавочка с граффити. Но теперь он знал точно — государство его не помнит. И значит, всё остальное имеет полное право забыть.
Он шёл медленно, как идут люди, у которых отняли фамилию.
Ноги сами принесли его к театру. К тому самому, на Стекольной. Хотя он вовсе не собирался туда идти. Просто шёл, думая о чём-то постороннем — о значении слова «экзистенция» и о том, где в городе делают вкусный гороховый суп — и вдруг обнаружил себя перед знакомой дверью. Словно город решил: ну уж если рушиться, то по кругу.
Внутри пахло пылью, канифолью и старым плюшем. Гардероб был на месте. И в нём — Зина. В синем жилете, с той самой нашивкой. Она смотрела на него так, как смотрят на старый стул, который давно пора выкинуть, но всё ещё жалко.
— Вернулись? — спросила она, не поднимая бровей.
— Я... хотел спросить. Моё пальто... то, старое. Оно...
— Нет его, — перебила она. — Оно ушло. Как и всё, что должно уйти.
Он замялся:
— Но… это было моё. Я его семь лет носил.
Зина вздохнула и вдруг заговорила голосом, в котором неожиданно послышалась философия — не книжная, а жизненная. Та, что пахнет нафталином, морковным пирогом и слегка разочарованием:
— Семь лет — срок не плохой. Некоторые браки меньше длятся. Пальто — как человек. Пока носишь — твоё. Потом — висит. Потом — не твоё. Ты же вырос.
— Я?
— Личность, — уточнила она, хлопая тряпкой по стойке. — Вещи нас держат. Пальто особенно. Пока оно сидит как надо, мы думаем, что знаем, кто мы. А потом надеваешь чужое — и оказывается, что в нём ты больше, чем раньше. Или меньше. В любом случае — уже другой.
Он не знал, что ответить. У него вообще редко находились слова для разговоров с гардеробщицами. Особенно таких, которые понимают про личность больше, чем он после трёх прочитанных Юнгов.
— Так что не ищи старое, — продолжила она. — Оно ушло. А ты остался. И, кажется, даже чуть получше стал.
Он усмехнулся.
— Я теперь Лаптев.
— Вот видишь. Уже неплохо звучит. Надёжно как-то. Согласись, если человек приходит устраивать порядок в библиотеке — Лаптев к этому подходит лучше, чем Лапшин. Лапшин — он оладьи печёт.
Он рассмеялся. Впервые за всё это время — не сипло, не обречённо. Просто рассмеялся. И стало немного легче.
— Лаптев так Лаптев, — сказал он.
Зина усмехнулась. Потом неожиданно серьезнела. Посмотрела поверх очков:
— Ты думаешь, ты у меня первый такой? За двести лет работы — их было много. Приходят в середине жизни, теряются. Думают — вот я, всё знаю про себя, всё по полочкам. А потом раз — и пальто не своё. И всё. Ни имени, ни кота, ни любимого сорта чая.
Он приподнял бровь:
— Двести лет? В смысле?
— В буквальном. Двести лет. Я здесь с тех пор, как Чехов ещё сам приходил шляпу сдавать. Работа такая — принимать у тех, кто подошёл к границе. И помочь перейти — по возможности, мягко. Пальто ведь — это не просто тепло. Это оболочка. Уходишь в старом — не пройдёшь. Тут нужны другие ткани. Тут же не только пуговицы застёгивать, понимаешь? Тут — людям новые жизни выдавать. По размеру. По сезону. По их внутренней погоде.
Она замолчала, откинулась на спинку стула и добавила:
— У каждого своя пора сменить пальто. У тебя вот — сейчас. И поверь, оно тебе к лицу. Даже если пуговицы поначалу кажутся дурацкими.
Он кивнул. Не потому что согласился. А потому что вдруг почувствовал — да, всё правильно. Всё на своём месте. Даже он.
— А кот? А Витя? — вдруг вспомнил новый Алексей.
— А что кот?
— Шипит. И плохо ест.
— Привыкнет, — отмахнулась гардеробщица.
Он вышел на улицу, застёгивая пальто. Оно пахло уже по-другому. Или он просто привык. Холодало. Но внутри нового пальто было тепло.
Потому что сидело — как надо.
А "яблоко в кармане" - это одна из Ваших фишек, похоже? ))