Литературный портал «Печорин.нет»
РЕЦЕНЗИЯ
Анна Аликевич о произведениях Юрия Тубольцева
С горки на горку
Надо сказать, что Юрий Тубольцев — в литературном мире персона небезызвестная, но лишь часть коллег воспринимает его всерьез. Эта проблема «серьезности» неизбежно касается (до сих пор) поэтов, работающих в области верлибра (Арво Метс, Вячеслав Куприянов), авторов четверостиший (Игорь Губерман), последователей восточного минимализма (хайку, танка), одностиший и других мало адаптированных на национальной почве форм, например графических экспериментов. В то время как лекторы вроде Д.Б. Воденникова или Дм. Гвоздецкого призывают к расширению поэтических горизонтов, прагматики советуют авторам подобного жанра «написать немного в рифму» или «попробовать себя в традиции», чтобы вопрос о неуместности был закрыт. Разумеется, никто не имеет права диктовать автору, что и как ему писать, здесь нет воображаемого цербера, который может лишить писателя «мандата» за несоответствие… Однако нужно быть готовым к читательскому скепсису.
Юрий Тубольцев отличается от большинства знакомых мне минималистов (Сергей Кудрин, Николай Милешкин, Алиса Вересова, Элина Чернева, Владимир Вишневский и другие) тем, что не претендует на лиризм. Его однострочия с таким же успехом можно отнести и к прозе (если мы не будем исходить из школьного представления, что прозаический текст — это хотя бы два предложения). В то время как Козьма Прутков считается все же поэтом. Кто-то возразит, что сам Юрий Тубольцев рекомендует себя (не) однозначно: «поэт-неврифмист и минькатурист, афористик и эклектик, философ, амбасcадор минимализма, культуртрегер, мастер абсурдной миниатюры и парадоксальных сценариев, постфутурист, авангардист, писатель и публицист». Другой вопрос, кем его считают коллеги, критики, читатели, просто случайные прохожие. В ранней античности, когда существовал синкретизм, не было еще четкого разделения на мелос и эпос, размер произведения и его тематика, также способ исполнения — становились главными критериями. Думаю, и в данном случае можно говорить об обращении к «протожанру». В определенном смысле Тубольцев консервативен — его афоризмы (скажем так) понятны, в отличие от затемненного мини-стиха Вересовой, например. Они отчетливо связаны с национальной, в том числе фольклорной культурой, это не «православное хайку» Елизаветы Евстигнеевой. В то же время откровенно смешных строк, указывающих на желание впечатлить читателя, у Тубольцева почти нет; его нельзя назвать пародирующим автором. Видимо, он во многом пишет для себя, создавая максимы и гномы, и лишь во вторую очередь заботится о публичном эффекте. В годы учебы мы удивлялись, почему античный анекдот не смешной. Возможно, у него была другая цель. Архаическая природа у Тубольцева ощущается, конечно, но еще есть чувство, что с помощью различных форм однострочий он сформировал целую систему разговора с современниками, теперь это называется «сверхтекст». Если увидеть это как классификацию бытия, мини-притчи, изучение эпохи во фрагменте, такого автора можно назвать даже философом с собственным учением.
Посмотрим, как организован афоризм Тубольцева.
«Если долго стоять перед пропастью, пропасть сделает шаг к тебе».
Здесь за основу взята максима Ницше о тьме (бездне), в которую не стоит вглядываться. Философ подразумевал тьму в самом себе, очевидно. Как известно, самого его это вглядывание привело в достаточно однозначные печальные обстоятельства. Но также здесь привлечено и произведение Сэлинджера, в котором тема «психо» основная. Конечно, многие помнят и шутку Джека Воробья о людях, отнюдь не страдающих желанием прыгнуть с обрыва, — безусловно, эта цитата тоже может быть здесь привязана. Такой синтез аллюзий предполагает не только начитанного писателя, но и эрудированного читателя. Впрочем, это условное понятие, потому что Ницше и Сэлинджер — это не Фейербах и Пруст, скажем так, и читатель может ощутить себя интеллектуалом без особых на то причин. Таким образом, игра ведется в пользу самолюбия зрительского зала. Что на самом деле хочет сказать Тубольцев? «Не всё стриги, что растет»? То есть прописную (уже) истину, закрепившуюся в культуре и оттого смешную? Без бэкграунда, то есть нескольких веков образования и культуры у среднего читателя, которого мы «вырастили» к началу ХХI века, такая игра невозможна. Козьма Прутков был понятен условному обывателю, который кончил ЦПШ. Тубольцев не такой. Он связан с более сложной культурой и образом интеллигента. Хотя сразу этого и не поймешь. Народность его формальная, смеховое зерно условное. Козьма Прутков нарочно бывал не смешным и неуклюжим — «смешно уже то, что это не смешно». Как у Поручика Ржевского — «что-то случилось с деревом, и они переспали» (анекдот об Адаме и Еве), — то есть комическое заключается именно в неспособности верно передать остроумное, комическое солдафоном. Его топорное сознание не в состоянии сохранить сложное «Адам Еву прижал к древу // В саду райском, // В краю сандальском и пр.» на манер искаженного церковного «Отец благочинный // Пошел в погреб винный». То есть всю эту матрешку-цепочку Ржевский просто упускает. Одно растет из другого, другое из третьего, но что толку, если это не считывается современником. У Тубольцева (хотя он аллюзивен, нередко работает с уже существующим метким выражением, шуткой, максимой, цитатой), такой сложной игры, как правило, не ведется. Он хочет быть понятым, дружелюбным, а не высмеять чужое невежество. О Козьме Пруткове мы бы так однозначно не сказали.
О чем эти максимы содержательно, какой мир они отражают, если подумать о литературной археологии? Достаточный процент афоризмов из подборки обыгрывает персону современного человека, «человека играющего», а не просто «двуногого без перьев». И надо сказать, что это образ успешности, хотя и с нюансами. «Тот, кто идёт не по своему пути, спотыкается и на ковровой дорожке». Даже и на чужом пути этот малый нашел успех, ведь идет он не по терниям. «Человек — постоянный клиент лжепроблем». Да, это явно личность, у которой бриллианты мелкие, а не хлеб черствый, а даже если и да — ситник, определенно, есть. «Бесплатный сыр дадим, если в кредит возьмёте мышеловку». Это потребитель, житель мегаполиса, с его психологией успеха, жертва индивидуализма и охотник за морковкой. «Добился справедливости — потом отбивайся от нее». Конечно же, здесь есть тонкий призрак морали 90-х, сакраментального «мы в России живем» (более мягкого варианта «Не обманешь — не продашь»). Тубольцев не критикует современника, не циничен, но и не сочувствует ему. Он наблюдатель. И даже участник, исследующий современника в себе. Немного Есенин в одностишии, если можно так пошутить: «Я такой же, как вы, пропащий». «Борьба с собой бессмысленна, примите поражение и наслаждайтесь жизнью». Невольно вспоминается шутка о страданиях привилегированного класса, переделка Вознесенского: «Плачет девушка на стоянке, сидя в новеньком БМВ, // Вся в слезах и в губной помадке: три педальки, а ножки — две». Тубольцев видит современника несколько обобщенным, успешным, хоть не во всем, вполне живым человеком, — и это вызывает симпатию. А его не совсем серьезные рекомендации имеют, действительно, скорее шутливую, чем дидактическую сущность.
Вопрос художественности в отношении минималистического жанра стоит остро. Мы можем выделить тех, кто рождает лирическое зернышко: «надоело // пошлое лето // жду зиму // полную целомудрия» (Милешкин) или «Поцелую, и всё пройдёт // Осень пройдёт, лето пройдёт // Только поцелуй не пройдёт» (Элина Чернева). Тех, кто сочетает цинизм и остроумие: «О, как быстро кончился диван!», «И по одежке тотчас проводили!» (Всеволод Вишневский). Затем, есть завуалированные или откровенные дидактики, например, Елизавета Евстигнеева: «каждый день я молюсь // каждый день я чищу зубы // но так и не знаю // что из этого важнее». Разумеется, у всех этих поэтов есть и малая форма другого характера, просто мы указываем на преобладание. Существует даже социальный, маргинальный минимализм, если можно так сказать, например у Сергея Кудрина: «Биополе алкаша — пелёнки», «Как они скукожились, попрошайки у метро!». Конечно, сегодня представителей жанра немало, и среди них Тубольцев выделяется, на мой взгляд, тягой к прозаизации, к желанию показать, что минимализм… не стихотворение, а «протожанр». И он имеет право на жизнь в том античном состоянии, когда литература еще не знала принципиальных дрязгов между близкими родственниками. Вот здесь мы ощущаем поэтическую энергию, но отнюдь не лирическую, а ироническую: «Когда ты в розовых очках, и грабли кажутся массажем». А вот тут нет ничего поэтического, это вовсе не одностишие: «Метил в буржуазию, но остался в среднем классе на второй год». Остроумное концентрированное высказывание с богатым аллюзивным полем, начиная от Ильича («Вы самый плохой класс», «Смотреть как Ленин на буржуазию») и юного английского принца («Мой класс — буржуа») и заканчивая перестроечным анекдотом о Вовочке («Если ты хочешь так жить, — подр. роскошно, — нужно хотя б окончить среднюю школу»).
[justify]«Иногда надо пересолить, чтобы не объесться». Здесь не новорожденная пословица, как у Грибоедова. Игра слов, конечно, место имеет, однако игра смыслов важнее. Углубление смысла, а не эстетического фактора, также дву(трех)смысленного или чисто звукового, — как раз и указывает на начало прозы. Впрочем, как мы расцениваем «черномырдизмы»? «Нельзя запрягать телегу посреди лошади» (Ч.). Они глубоки по смыслу, но построены на игре слов, даже на абсурде. Разумеется, большой общности тут нет, все же элемент анекдота, курьеза у Тубольцева сглажен. Эта особенность, как уже говорилось, отличает афоризм Тубольцева, — не только почти отсутствующий лиризм, но и редко проскальзывающее анекдотическое начало. Итак, художествен ли Тубольцев по большому счету, или он лишь философ-миниатюрист и игрок («Чистая случайность может оказаться грязной закономерностью»)? Посмотрим сюда: «Если тебя коснется жало жизни — притворись цветком». «Настоящая орбита — это та, по которой мы летим все вместе в черную дыру». «Логика — беспомощный камушек в горе эмоций нашего мира». В основе этих максим лежит образ, визуальная картинка. Все же это поэтический момент, а значит, афористик варьирует