Давно собираюсь рассказать о давнем происшествии. Небольшую такую историю. А может и большую – так ведь это же смотря, как излагать. С подробностями или в трех словах, концептуально. Многое из моего повествования прозвучит непонятно, а наипаче того – нереально. В первую очередь, не понятно мне самому. Может статься, отыщется мудрый читатель, знакомый с подобными оказиям, да и разобъяснит любопытствующим потаенную суть случившегося. Но, может и не отыщется. Тогда думайте, что хотите, дорогие мои. Сами!
Облака завалены мокрым снегом.
Старым, тающим, рыхлым снегом.
Рваным, мартовским грязным снегом.
Стеною до неба – дождь со снегом.
Происшествие имело место в 1988 году. Мартом месяцем, в самый разгар горько-соленой ленинградской весны. Обувь погибала героически, покрываясь белыми шрамами засохших химикатов. В душе становилось неуютно, как поздним вечером в сквозной подворотне. От суицидных фантазий спасает погружение в сладостные воспоминания.
Хмурый день перевалил через середину и вязко сползал в полумрак вечера. Властный стук в дверь сбросил настроение до абсолютной тоски. Прошлое, на сей раз, не пересилило настоящее. Нынешнее, таким образом, получило сильную подмогу.
На пороге воплотился символ угрозы насилия. Молодой парень в форме лейтенанта милиции. Мое сознание уподобилось встревоженному муравейнику. Мелкие мысли носились, разыгрывая сцену безумного хаоса.
-- Прокудин?
Я кивнул головой.
-- Александр Федорович?
Я вторично кивнул головой.
-- Прозвище «Керенский»?
Я хотел возразить, но кивнул в третий раз.
-- Документы позвольте!
Не очень быстро и не очень ловко я нашел паспорт. Лейтенант долго листал странички, даже перевернул вверх тормашками. Не найдя ничего криминального, лейтенант нехотя вернул мне бесценный груз. Повисла натянутая пауза. Милиционер не собирался уходить, я не хотел его приглашать. Инстинкт самосохранения недовольно ворчал, предупреждал об опасности, а может, разыгралась генетическая неприязнь к представителям пролетарской власти. Моя милиция меня стережет… приберет… обречет…
-- Лейтенант милиции Свирин Павел Андреевич, -- незваный гость козырнул мимолетным движением, -- к вам по поводу бабушки Эммы! По моим данным, гражданка проживает в квартире сорок этого дома…
-- А где наш околоточный? Вансаныч? – тут я брякнул абсолютную бестактность и сконфузился.
-- Я из сорок пятого отделения, переведен особым приказом, -- Павел Андреевич снял мокрую фуражку и пригладил ладонью непослушные вихры.
-- Временно?
-- Как сказать… Скорее всего – постоянно. Количество правонарушений растет. Решили укрепить коллектив вашего участка.
— Вот оно как… Ну что ж, в добрый час! Как участковый мастер ЖЭКа, готов к сотрудничеству… по мере сил и опыта!
— Вот именно! – Павел Андреевич во мгновение ока стащил с плеч промокшую тяжелую шинель. Новые сапоги, начищенные с утра на свежую голову, притащили по килограмму грязи на каждый и сидели на ноге насмерть. Но, лейтенант, проявив достойное упорство, стащил один, потом другой. Я выдал ему сухую тряпку и спустя некоторое время офицерские хромовые засверкали самым невозможным образом.
-- Товарищ лейтенант, так вы ко мне, как к управдому? Познакомиться?
-- Как сказать… И дело тоже есть. Неотложное!
-- Тогда по сто пятьдесят? Под лимонную корочку?
-- Но не более того!
Мы расположились на холостяцкой кухне. Пока я сервировал лаконичный стол, Павел Андреевич раскрыл командирский планшет и принялся сочинять протокол допроса.
-- Так что у нас там с бабушкой Эммой?
* * *
Эмма Эдуардовна проживала в сороковой квартире, грязными окнами на север. Она жила там всегда. Когда дом начали заполнять глупые от счастья новоселы, однушка на пятом этаже уже была занята. Занята и обжита. Седая женщина небольшого роста с седыми волосами и пустым тяжелым взглядом. Она никому не улыбалась, никогда не обращалась первой, а на приветствие отвечала еле заметным кивком головы. Взрослых жильцов Эмма Эдуардовна терпела. С трудом, но терпела. Совсем плохо дело обстояло с детьми и животными. Коты и собаки не выдерживали ее в десяти шагах. Рычали, лаяли, шипели, топорщили дыбом шерсть. Пожилую женщину совершенно не трогали подобные знаки внимания. Но если кот или пес переходил границу дозволенного, всякий раз новую, бабушка Дурдомовна заглядывала животному в глаза и шепотом произносила одно-единственное слово:
-- Уходи!
Домашний любимец замолкал, уходил и больше не возвращался. Поиски, объявления, слезы и обещанная высокая награда не могли изменить ситуации. Дети, за исключением самых малых откровенно боялись Бабэмму. А младенцев боялась сама Эммочка. Никогда не подпускала к себе мамаш с чадами на руках и в колясках. Молча разворачивалась и быстрыми шагами скрывалась в подъезде. На просьбу посидеть с ребенком могла ответить матюгами.
И вот еще. Два окна, выходящих на север. Никто не видел света за стеклами, непроницаемыми для солнечных лучей и человечьих взглядов.
* * *
1968 год. Пятиэтажный панельный дом окружен глинистым болотом. Взлетно-посадочная полоса военного аэродрома служит новоселам проспектом Науки. С Ленинградом связывает автобусный маршрут до Финляндского вокзала и обратно. За станцией «Ручьи» располагается артиллерийский полигон. «Просыпаемся мы и грохочет над полночью, то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны». Песня прямиком про жителей проспекта Науки — грохочет и днем, и ночью, и по будням, и по праздникам.
Продовольственный магазин на краю леса. Здоровенный губастый лось неспешно шагает к пивному ларьку. Мужчины интеллигентно расступаются, пропуская сохатого без очереди. Лось фыркает, качает рогами и разворачивает обратно в лес. Передумал.
* * *
Пока я совершал прыжки во времени, туда и обратно, лейтенант Свирин оформил протокол допроса свидетеля. На специальном бланке с местом, где я должен был поставить свою подпись. Я прочитал, согласился и хотел уже начертать автограф, как мой собеседник ловко извлек бумагу из моих рук, сложил in quarto и аккуратно определил в планшет. В ответ на мой недоуменный взгляд, сказал следующее:
-- В подобного рода делах вам лучше участвовать анонимно. Совсем не нужно, чтобы жильцы и соседи узнали, что их управдом знается с темными силами и докладывает об этом квартальному.
-- Спасаете мою честь?
-- А вы – мою! – участковый со значением шмыгнул носом, улыбнулся и заменил тему, -- по вашим замечаниям, однако выходит, что старушка была далеко не сахар?
-- Во-первых, не старушка. Непонятным образом, Эмма Эдуардовна остается в образе определенного возраста – лет пятидесяти, не старше. Время для нее не существует. Ни разу, за сорок лет, к ней не нанес визит врач или неотложка. Фантастически здоровая женщина… не знаю, что еще и сказать?
-- Скажите, что во-вторых?
-- Во-вторых?.. А-а… во-вторых… Словом, и во-вторых, и в-третьих, и в-пятых, и, в-десятых, я бы не хотел связываться с Эммой Эдуардовной ни прямо, ни косвенно! Вот такие, брат дела!
-- Во дела! У нее хотя бы фамилия наличествует?
-- Никак нет! Документ утрачен. Пять раз посылал запрос в адресный стол, три раза к вам в милицию. Не значится! Нигде и никогда. По бумагам ее не существует. И квартиры номер сорок не существует. За тридцать девятой, сразу же идет сорок первая. Такие вот дела!
-- Тогда сто пятьдесят нох айн майль?
-- Нох айн майль? Прозт!
-- Северянин?
-- С чего вы взяли?
-- По «про́зт». Экономите на гласных – южнее говорят «про́зит».
-- А еще южнее говорят «лэха́йим»?
Мы опрокинули стаканы и расхохотались от всей души.
-- Саша?
-- Паша!
* * *
