Ленка мне не снилась. Во сне я пел. Очень хорошо пел. Громко, попадая во все ноты. Прекрасные божественные звуки рождались на свет без всяких усилий с моей стороны и не требовали никакого напряжения организма. Сон был такой яркий и приятный, что проснувшись я попробовал повторить вслух всё ещё звучащую у меня в ушах арию Иисуса из оперы Уэббера. Робкая надежда на чудо не прожила и минуты, – получилось по-прежнему плохо. Гиллан посчитал бы, что я его передразниваю и специально издеваюсь.
Плохо – так деликатно отзывались о моем пении только близкие люди. Даже подруга, с которой я встречался целых три недели этого лета, моментально назвала меня садистом, как только я попытался напомнить ей какую-то мелодию. Подруга, очевидно, не была достаточно близким человеком. А вот Ленка… Так, стоп. Никакой Ленки здесь уже нет. И никогда не было. Ты зачем, спрашивается, переехал? Если твоим подружкам не нравится, как ты поёшь, – не пой. И Ленка тут ни при чём.
Слегка огорчившись отсутствием в жизни чудес, я полежал ещё немного, глядя на жаркое синее небо через люк-окно над кроватью, а когда Понтий Пилат в моей голове дошёл до слов «Я умываю руки», встал и отправился в душ.
Утром ванная комната выглядела совершенно иначе, чем вчера, когда я изучал квартиру в уже наступивших сумерках. Главной её роскошью и достопримечательностью оказалось узкое высокое окно, собранное из множества разноцветных стёклышек. Стоя под горячим душем, я не мог оторвать от этого сказочного окошка глаз. Дневной свет, проникая через вишнёвые, темно-зелёные, янтарные осколки, превращал обычную ванную комнату в сказочный концертный зал. Это была симфония, где дирижёром выступало солнце. Грустные высокие ноты королевского синего сменялись, переплетаясь в воздухе и отражаясь в зеркалах, с тревожными басами кроваво-красного, уступали место нежно-голубым и зелёным, вновь взмывали ввысь синими искрами и медленно опадали на кафельный пол каплями фиолетового адажио. Я словно стоял не только под струями воды, смывающими грязь с тела, но и под потоками света, который смывал грязь и боль с души.
Только выключив воду я услышал, что в квартире звонит брошенный где-то мобильник. Он надрывался без передышки всё время, пока я вытирался и натягивал на ещё влажное тело одежду. Он не переставал звонить, пока я шлёпал босыми ногами в направлении звука. Наконец упрямо вибрирующее и звенящее чудо техники обнаружилось в кровати.
– Здравствуйте, это говорит дежурный врач Васильева, институт Склифосовского. Я звоню вам по просьбе Елены Зайцевой. Ей самой ещё нельзя разговаривать – сильный ожог дыхательных путей. Однако опасности для жизни уже нет. Вы можете её навестить.
Я лежал на разобранной постели, глядя, как снежные хлопья медленно опускаются с низкого январского неба на еще разогретое июльским солнцем стекло люка-окна над моей головой и, превращаясь в слезинки, скатываются вниз.
