семьи, а главой компании стал он, Резанов, и представительство её учреждалось в Петербурге. В 1801 году у них с Аннушкой родился первенец, сын Пётр, а 6 октября 1802 года — дочь Ольга. Жить да радоваться. Но через двенадцать дней после родов Аннушка скончалась от родильной горячки. Дети, наверное, его и не помнят. Они сейчас в Петербурге у их тётки Евдокии Булдаковой, жены его друга, Михаила Булдакова.
— Нет, сеньорита, село не короля, а царя. Царское Село, — поправил Резанов дочь коменданта Сан-Франциско и продолжил рассказ про царский двор.
Дни шли за днями, так и ходили в гости то к губернатору, то к коменданту, пытаясь уговорить губернатора продать продовольствие.
— Мы же не милостыню просим, — говорил Резанов, — мы хотим купить товар. Продайте нам его. Сейчас люди в Ново-Архангельске голодают, не будьте, сеньоры, жестокосердными, проявите милосердие.
Но испанцы стояли на своём: никак не хотели продавать русским съестные припасы. Резанов делал вид, что смирился, рассказывал о Санкт-Петербурге, о нравах царского двора, о жизни в России, о снеге, об инее на деревьях, как снег скрипит под полозьями саней, а у лошадей из-под копыт снежная пыль летит, и откровенно осыпал комплиментами дочь коменданта Сан-Франциско. Девушка смущалась, краснела, но ей нравилось.
Николай Петрович и Кончита начали прогуливаться по окрестностям крепости, очень любили ходить на мыс, выступающий далеко в море, волны из океана разбивались о его камни и исходили белой пеной.
— А я видела ваши паруса в тот день, только не знала, что это паруса «Юноны», русского корабля.
Прогулки стали всё дольше и чаще.
— Куртизаните гишпанскую девицу, Николай Петрович, и зачем? — спросил Резанова как-то лейтенант Хвостов.
— Затем, Николай Александрович, что нам надо в Ново-Архангельсксъестные припасы привести, договориться о поставках на будущее.
Появился, приехав из Монтерея, кабальеро Алонсо де Табладо. Ему отношения, завязавшиеся между Кончитой и Резановым, абсолютно не понравились. На собраниях в домах коменданта и губернатора он всем своим видом это показывал. Алонсо не служил в испанской армии, а был чем-то вроде доверенного лица у дона де Арильяго, но в его облике чувствовалась армейская выправка. Одевался он, как и все местные жители: огромная шляпа-сомбреро, неизменный сарапе — плащ из шерсти. На Алонсо он чёрного цвета с серыми узорами и серой бахромой. Вместо мачете на левом боку у него шпага, на правом — нож.
Алонсо искал встречу с Кончитой и нашёл её.
— Конча, мне не нравится, что этот русский оказывает тебе знаки внимания.
— Да? А мне нравится.
— Не смейся, Конча, я серьёзно. Зачем тебе этот русский? Он — старик.
— В тебе говорит ревность, Алонсо, ему всего сорок два года.
— Всего!
— Тебе двадцать шесть, Алонсо, и ты даже не кастилец.
— Но он тоже не кастилец. Кроме того, то, что я баск, не смущало ни твоего отца, ни твоих братьев, они благосклонно относились к нашим отношениям. Я — кастильский дворянин.
— У которого нет ничего за душой. Ты младший сын своего отца.
— В Кастилии ничего нет, это правда, но в Мексике земли много. Неужели губернатор Верхней и Нижний Калифорнии не выделит нам кусок земли?
— Я не хочу жить в Мексике, хочу в Европу.
— В Европе война.
— В России войны нет.
— Будет, — убеждённо сказал Алонсо. — Наполеон побил русских и австрийцев в прошлом декабре. Война придёт в Россию, Наполеон побьёт всех, это — великий полководец.
— И что изменится? В России всё равно будет самый блистательный королевский двор Европы. И я хочу там блистать на балах, быть королевой бала.
— Думаю, что у царя Александра есть жена.
— Я хочу быть королевой бала, а не русской царицей. Как ты не поймёшь, Алонсо, я хочу вырваться из этой дыры, и сеньор Резанов — мой единственный шанс.
— А как же я, Кончита? Ведь мы хотели пожениться?
— Хотели ты и мой отец, а меня вы не спрашивали.
— Но я люблю тебя, Кончита.
Алонсо де Табладо был несказанно расстроен и растерян.
— Я тебе про любовь ничего не говорила.
— Ну, ладно, я поговорю с этим русским по-мужски.
Резанов и де Табладо встретились на полпути от крепости к порту, кабальеро вежливо попросил камергера отойти в сторону. За поворотом тропинки вытащил шпагу.
— Сеньор Резанов, вы изволили оказывать знаки внимания моей невесте Марии де ла Консепсьон Марселле. Как жених, я оскорблён. Предлагаю разрешить наш спор в поединке.
Резанов усмехнулся, обнажил шпагу.
— Извините, сеньор, — сказал он, — вы меня знаете, а я вас нет, хотя я вас видел у губернатора.
— Кабальеро Алонсо де Табладо.
— У вас, кабальеро, военная выправка?
— Я воевал за роялистов в Вандее.
— Прекрасно. Что ж, начнём.
Зазвенела сталь. Противники оказались равны по силе и умению владеть шпагой, и оба вспотели под весенним солнцем.
— Сеньор де Табладо, то, что я провожу время, как вы выразились, с вашей невестой, это моё личное дело. Но уверяю вас, что как только я загружу трюм своего корабля съестными припасами, я удалюсь с этих берегов, а вы, прошу заметить, останетесь.
— К чему вы это, сеньор Резанов?
— К тому, что нам нет смысла упражняться в фехтовании, если один из нас в любом случае покинет эти края. Если вы убьёте меня — это одно, а вот если я вас, то боюсь, что сеньорита де Аргуэльо останется одна.
Алонсо отскочил на шаг назад, с недоверием посмотрел на своего противника:
— Слово кабальеро, сеньор Резанов?
— Слово кабальеро, сеньор де Табладо. Но имейте терпение.
Резанов сидел на камне на том любимом Кончитой мысе и бросал камешки в пенистую волну океана. Кончита стояла рядом.
— Ты грустишь, Николас?
— Скорее расстроен: сколько здесь торчим, и всё без толку. А в Ново-Архангельске люди голодают.
— Мой отец продал бы тебе сколько угодно провизии, если бы ты был ему родственником, и дон де Арильяго слова бы не сказал.
— Ты уверена, Кончита?
— Попроси у моего отца моей руки, и ты станешь ему роднёй. Думаю, что он тебе не откажет.
— Я так не думаю, Конча. У нас разная вера.
Кончита посмотрела на него удивлённо:
— И в кого ты веришь, Николас?
— В Господа нашего, Иисуса Христа и в Пресвятую Богородицу.
— Но это и наша вера.
— Не совсем. У вас вера католическая, а у нас ортодоксальная.
— И есть разница?
— Небольшая, но есть: вы подчиняетесь Папе Римскому, креститесь не так, причащаете мирян только хлебом, а мы хлебом и вином. Ну и ещё есть отличия.
— И это всё?
— Этого достаточно, чтобы нас не обвенчать. Церкви враждуют. Но я попрошу твоей руки, если ты не против.
— Я не против.
Хосе Дарио де Аргуэльо не дал согласия русскому камергеру на брак дочери, но и не отказал.
Марию де ла Консепсьон Марселлу возили в церковь на исповедь, она оказалась невинна и безгрешна. Тогда попытались отговорить её.
— Дочка, ты понимаешь, что навсегда покинешь нас? — спросил дон Хосе.
— Понимаю. Ты, папа, хочешь, чтобы я прозябала в этой дыре? Ты не хочешь моего счастья?
— Конечно, я хочу твоего счастья, дочка, но и расставаться навсегда с тобой я тоже не хочу.
— Корабельный врач с «Юноны», сеньор Георг Лангсдорф, — сказал настоятель храма, — был у меня на исповеди, я с ним имел беседу, и он сказал, что очень сомневается, что сеньор Резанов вас любит, сеньорита.
— Может быть, падре, но я ему очень сильно нравлюсь, и он, когда меня узнает получше, то обязательно полюбит, и мы обвенчаемся.
— Но венчание невозможно, — возразил падре, — сеньор Резанов схизматик, ортодокс. Церковь такой союз не одобряет.
— Но мы оба верим в Христа, — ответила Кончита.
— Верно, но по-разному.
— Обвенчать вы нас не можете? — спросила Кончита.
— Могу, но с разрешения Римского Престола. Могу помолвить, это в моей власти, если сеньор Резанов согласится.
Помолвка Резанова и Кончиты состоялась и считалась тайной, но что можно утаить в небольшой крепости?
Алонсо де Табладо стоял у церкви, скрестив руки на груди и с презрительной гримасой на лице.
— Сеньор Резанов, вы бесчестный человек. Провидение да покарает вас!
Кабальеро резко развернулся и пошёл прочь, и в его походке читалось презрение и негодование.
— О чём это он? — спросила Кончита.
— Не знаю, — пожал плечами Резанов.
Для Резанова начались горячие дни: он загружал в трюм корабля пшеницу и ячмень, горох и фасоль, сало и масло, и много чего другого.
Кончита скучала.
Как-то ночью под её окнами зазвучала песня в сопровождении гитары. Кончита узнала голос и вышла на балкон. Алонсо де Табладо сидел на вороном коне с гитарой в руках.
Два брата не поделят
Наследство ни за что.
Наследником поместья
Стал старший графский сын,
А младшему осталось,
От всех богатств досталось,
Осталось по закону,
Досталось не во зло:
Дырявые карманы,
Верный конь и шпага,
Наваррское седло.
И дуют ветры странствий
В открытое лицо,
И верный конь несётся,
Мушкет через плечо.
Да здравствует отвага,
Буланый конь и шпага!
Что графские короны,
Раз вся земля его –
Дырявые карманы,
Наваррское седло.
Любовь пришла нежданно,
Да на двоих одна.
Поместье есть у брата –
Бескрайние поля.
И жемчуга, и злато
Всё у того же брата.
И замок, виноградник…
А что есть у него?
Дырявые карманы,
Застуженные раны,
Наваррское седло.
И выбрала красотка
Богатство в сундуках.
Зачем ей вольный ветер
И вся земля вокруг?
Зачем ей без богатства
Надёжный верный друг?
И плакали беззвучно
Кровавою слезой
Конь, мушкет и шпага,
Наваррское седло.
Отчаянье и гордость,
Удачи ни на грош.
Как видно, нищий рыцарь
В дворянстве не хорош.
Но как ему забыться,
И от себя, где скрыться?
Он бьётся за свободу,
Там, где важней всего –
Верный конь и шпага,
Наваррское седло.
— Красивая песня, Алонсо.
Кончита спустилась к нему, кабальеро спрыгнул с коня.
— Почти про меня. Я уезжаю, Кончита, уезжаю навсегда, губернатор отпустил меня. На корабле «La Cruz del Sur» найдётся место для меня и для моего Эль Негро.
— Далеко?
— Далеко, в Сантьяго-де-Чили. С одного края света на другой.
— Когда?
— Сегодня утром из гавани Монтерея. А ты жди своего русского, надеюсь, что он вернётся.
— Я тоже надеюсь.
Они помолчали, глаза кабальеро наполнились влагой.
— Ты плачешь, Алонсо? — удивилась девушка.
— Это ветер, Кончита.
Не спеша, как бы с неохотой, де Табладо сел на коня.
— Прощай, Кончита, больше не увидимся.
Кончита долго смотрела на удаляющего всадника, и ей стало грустно и печально.
А через несколько дней на той, заветной и любимой скале она прощалась с камергером Резановым.
— Как ты думаешь, Николас, Папа Римский разрешит нам обвенчаться?
— Милая моя Кончита, я — командор Мальтийского ордена. Быть командором католического ордена я могу, а обвенчаться с католичкой нет? Абсурд. Впрочем, может быть всякое. В Европе война, корабли идут сюда только из испанского Кадиса, а до него ещё добраться надо. Давай так договоримся: жди два года, потом ты свободна.
— Что ты такое говоришь, Николас? У нас так не принято. Я буду ждать, а ты вернись обязательно.
— Да будет на то Господня воля. Возможно, проще будет добраться до Ново-Архангельска, и ты опять увидишь паруса «Юноны».
На следующий день Кончита видела, как в утренней полумгле паруса «Юноны» удалялись на север. Она долго смотрела на них, пока они не скрылись за горизонтом.
На палубе «Юноны» лейтенант Хвостов говорил Резанову:
— Почему, Николай Петрович, вы не взяли испанскую красавицу
