с собой в Ново-Архангельск? Там бы её перекрестили, вряд ли она была бы против, и обвенчали бы вас. Петербургский высший свет её бы принял. Она, как-никак, испанская дворянка, а не какая-нибудь индианка. А так поступок не совсем честный.
— Не забывайтесь, лейтенант. Разве я её обесчестил, обрюхатил? Нет. Будущему мужу достанется невинной, в целости и сохранности.
Резанов задумался, а потом сказал:
— Впрочем, да, поступок некрасивый. Но что я могу поделать? У меня другая в сердце. К тому же этот некрасивый поступок спасёт чьи-то жизни в Ново-Архангельске. Авось Господь простит. А Кончита погрустит два года и забудет про меня.
— Анна Григорьевна мертва. Прошло больше трёх лет, хватит носить траур, можно и жениться на другой.
— Я понимаю, Николай Александрович, но ничего с собой поделать не могу. Восемь лет супружества с Анной дали мне вкусить всё счастье жизни как бы для того только, чтобы отравить остаток дней моих.
В клубах белого дыма от залпов орудий шхуна «Юнона» входила в бухту Ново-Архангельска. Тлинкиты как раз пошли на штурм острога, и корабельные орудия несколько охладили их воинственный пыл.
— Вовремя вы, Николай Петрович, — сказал Александр Баранов, главный правитель российских колоний на Аляске.
— А как же перемирие, которое вы заключили?
— С этими кланами перемирие не заключали.
— Главное, что отбились. Как там тендер, Александр Андреевич?
— Почти готов.
Тендер действительно был почти готов, два корабельных подмастерья своё дело знали.
— Авось через неделю завершим, — заверили они Резанова.
— Ну, да. Русский крепок на трех сваях: авось, небось да как-нибудь, — улыбнулся Резанов, — или «Авось» — это имя корабля?
— Как вам будет угодно.
— А что? Пусть так и будет. Лейтенант Давыдов, принимайте тендер «Авось», набирайте команду.
По Охотскому морю шла шхуна «Юнона», за ней в кильватерной струе следовал тендер «Авось». В сентябре Рязанов достиг Охотска. Там лейтенанты Хвостов и Давыдов простились с Резановым.
— Вам предстоит рейд к Сахалину, Курилам и Хокайдо, — говорил Резанов лейтенантам Хвостову и Давыдову, — поблагодарить японцев за гостеприимство, оказанное нам в Нагасаки. Всё продовольствие, что добудете, — в Ново-Архангельск. Но это не главное, а главное — это то, что северные берега Тихого океана должны быть русскими. И не просто русскими, а принадлежать Российской империи. Плохо то, что на Аляске не родится хлеб, а без него тяжело русским людям. Я поручил Баранову подыскать место для крепости в Верхней Калифорнии. Испанцы на север от Сан-Франциско свой нос не суют, но считают те земли своими и не против, если мы там обоснуемся. Но на Сахалине и Хокайдо хлеб растить можно. И испросить у государя хотя бы полк в Ново-Архангельск, а иначе нам Аляску не удержать. Индейцы многочисленны и воинственны, и вооружены английскими ружьями. Их англичане и американцы снабжают. Русских на Аляске мало, всё больше чугачи да алеуты, добро, что православные. Вооружены они охотничьими ружьями. Это против армейских, что у тлинкитов.
— Отпустит ли государь полк? — усомнился Хвостов. — Сейчас война.
— Война рано или поздно кончится. Я написал донесение министру коммерции графу Николаю Петровичу Румянцеву, где изложил все свои мысли. Письмо и донесение уже отправил. Царь у нас слабовольный и легко поддаётся на уговоры. Надеюсь, что мы с графом его уговорим. Казаков нужно больше привлекать для охраны и защиты Аляски, но земля должна быть в русском подданстве. И Российско-американская компания должна работать под защитой Российской империи.
— А испанка? — спросил Давыдов.
— Не знаю, Гаврила Иванович, может быть, передумаю и съезжу за ней через год. Возможно, что вы с Хвостовым правы и детям мать нужна.
Из Охотска в Санкт-Петербург, собрав небольшой отряд, отправился немедля в сентябре верхом, предполагая, что зима застанет в пути и так ехать будет проще. Так и получилось. Не доезжая Якутска, Резанов провалился под лёд вместе с лошадью. Захворал. В Якутск приехал весь в жару, где и провалялся десять дней, под наблюдением врачей.
В Иркутск приехали вечером 23 января. У Николая Петровича на подъезде к Иркутску заколотилось сердце: здесь он был счастлив. В годовщину своей свадьбы с Анной, 24 января, написал письмо Михаилу Булгакову, где изложил свои мысли и переживания.
Тёща, Наталия Алексеевна, уговаривала Резанова остаться в Иркутске хотя бы на месяц, окрепнуть, набраться сил.
— Сколько же можно по свету болтаться без сна и покоя? Отдохнуть надо, Коленька.
— Нет, матушка, не могу, поеду, время не терпит, царю доклад везу, обустраивать надо Аляску. Это и компании нашей выгодно.
Не доезжая Красноярска, Резанов окончательно свалился в жару и бреду, да так крепко, что местный священник решил его причастить и исповедовать в какой-то избушке на окраине города.
Николай Петрович проваливался в душную, жаркую яму, и вдруг свет, поляна в цветах, и его Аннушка идёт ему навстречу. Где-то там в выси до сознания доходили слова: «Царство небесное новопреставленному рабу божьему Николаю». Ему было всё равно, они с Аннушкой, держась за руки, счастливые, шли по цветущему лугу.
В Ново-Архангельске Александр Баранов разговаривал с капитаном «Эклипса» Питером О’Кейном.
— Капитан, вы же будете в Сан-Франциско?
— Да, сэр.
— Будьте так любезны, передайте письмо для коменданта крепости Хосе Дарио де Аргуэльо. Камергер Рязанов имел счастье обручиться с его дочерью, но, к несчастью, умер в прошлом 1807 году 1 марта в Красноярске. В письме я сообщаю, что она свободна.
— Это убьёт сеньориту де Аргуэльо, — нахмурился О’Кейн. — Вы не знаете испанцев, сэр. По их обычаям, девушка должна или выйти замуж за того, с кем обручена, или уйти в монастырь.
— Не драматизируйте, капитан. Вдовы выходят повторно замуж, а тут девица.
— Такой обычай в Испании, сэр. Письмо я передам.
Луис-Антонио де Аргуэльо нашёл сестру на её любимом мысе. Кончита сидела на камне и мечтательно смотрела в даль океана, на север, хотя и знала, что корабли из Кадиса приходят с юга, но она надеялась увидеть паруса «Юноны».
— Кончита, — позвал Луис.
Девушка оглянулась.
— Отцу пришло письмо из Ново-Архангельска от сеньора Баранова.
Кончита испуганно взглянула на брата, плохие предчувствия заползли в её душу.
— Я зачитаю тебе не всё письмо, а только то, что касается тебя.
Луис достал письмо и стал читать:
«Извещен я, что в бытность в Санкт-Франциской крепости вступил он с Вашим Высокоблагородием в обязанность родства, сговоря прекрасную дочь Вашу Консепцию в законную невесту, обнадёжа возвратиться чрез 2 года к Вам, между же тем при отъезде просил меня при случающихся оказиях вояржирующих при здешних берегах иностранцев писать к Вашему Высокоблагородию и извещать об нем со изъявлением уверения, что выполнит он данное слово, в особливую честь себе поставляя, всемерно тщится будет, о чем и из Охотска в предписаниях своих подтвердить еще изволил, что непременно чрез Кадикский порт Вашего отечества в ныне текущем, 808-м году к Вам отправится. Но вышнему провидению не угодно было исполнить горячее его к родству Вашему желания, постиг преждевременно общей всем смертным предел, а потому разрешится должна обязанность и судьба Вашей прекрасной дочери свободою, о чем за долг себе вменил известить Ваше Высокоблагородие при случившейся теперь оказии».
Луис оторвался от чтения и посмотрел на сестру. У Кончиты глаза округлились от ужаса и наполнились слезами. По обычаю, невесту, потерявшую жениха, замуж никто не возьмёт. Кончита разрыдалась горько: крушение всех надежд и самой жизни.
