В Тагре море появлялось весной, через несколько дней после Нового года, когда город уже переставал удивляться собственным выходкам и начинал пользоваться ими в бытовых целях. Сначала за трамвайным кольцом проступала голубая полоса. Потом к ней прирастала набережная. Потом у причала оказывались корабли, лодки, лавочки с жареной рыбой, мальчишки с ведрами и важные люди, которые объясняли всем желающим, что море в этом году «пошло правильно», хотя сами видели его первый раз в жизни.
И надо признать: море старалось.
Оно шумело. Настояще, щедро, во весь размах. Волны били в камень, рассыпались белой пеной, откатывались назад, тащили за собой мелкую гальку. В воздухе стояла соль. На солнце блестела рыба; она выскакивала из воды серебряными росчерками, путалась в сетях, хлопала хвостами в ведрах и смотрела на прохожих с оскорбленным видом.
Алла влюбилась в это море мгновенно и безоговорочно.
Она стояла у парапета, щурилась от ветра, держала Диму за плечо и улыбалась так открыто, что мне стало даже неловко за собственную привычку ждать подвоха. Есть люди, которые умеют радоваться красиво. Алла умела редко, зато без скидок. В такие минуты спорить с ней было почти преступлением. Минимум административным правонарушением средней тяжести.
– Вот, – сказала она. – Вот это море.
– Согласен, – сказал я. – Ведет себя убедительно. Я бы поставил ему твердую четверку с плюсом за актерское мастерство.
– Тим.
– Что?
– Не порть.
Я не стал портить. Во-первых, я не самоубийца. Во-вторых, море действительно было красивым. Даже слишком. Но «слишком» в Тагре не всегда означало опасность. Иногда оно означало, что город решил сделать подарок, а потом забыл приложить инструкцию.
Дима смотрел на воду с восторгом человека, который до сих пор знал море только по картинкам, чужим разговорам и телевизору в детдомовской комнате.
– А мы поплывем далеко? – спросил он.
– Настолько далеко, насколько хватит здравого смысла капитана, – сказал я. – Поэтому, вероятно, очень далеко.
– А там будут острова?
– В Тагре острова могут быть. Могут не быть. Могут быть по четвергам. Я бы не строил жестких ожиданий.
Алла наклонилась к воде. Волна ударила в камень и брызнула ей на ладонь. Алла лизнула палец и рассмеялась.
– Соленое.
– Ну все, – сказал я. – Экспертиза завершена. Перед нами море, сертифицированное Аллой.
Тогда мне и в голову не пришло, что соль может быть приманкой. Шум – декорацией. Рыба – частью приема гостей. Тагра умела притворяться обычной, когда очень хотела, но обычно у нее не хватало терпения. А тут терпения хватило. Море играло роль моря с таким тщанием, что даже я почти поверил. Почти – потому что это мое единственное наследственное имущество, доставшееся неизвестно от кого: маленькое упрямое недоверие к слишком удачным чудесам.
Корабль у причала назывался «Небось», и это, по мнению Димы, было прекрасным названием, а по моему мнению – письменным признанием капитана в преступной халатности. Корабль был старый, темный, высокий в бортах. На носу у него крепилась деревянная птица без клюва. Птица смотрела вперед с выражением человека, который многое понял, но теперь поздно.
Капитан встретил нас у трапа. Невысокий, сухой, с седой бородой и глазами человека, который видел в жизни слишком много берегов, чтобы любить сушу. На нем была темная куртка с медными пуговицами. Пуговиц не хватало ровно столько, чтобы стало ясно: порядок здесь держится на чём угодно, но не на внешнем виде.
– Пассажиры? – спросил он.
– Местами, – сказал я. – Иногда мы просто недоразумение с багажом.
Алла назвала нас. Капитан сверился с потрепанной тетрадью. Тетрадь была влажной, хотя дождя не было, и страницы в ней шевелились сами по себе, выбирая, какую запись показать.
– Тимофей, Алла, Дима, – прочитал капитан. – Укладчик, радио, ребенок.
– А можно без должностей? – спросила Алла.
Капитан поднял глаза.
– В море нельзя без должностей. Оно тогда само вам их назначит.
Я хотел сказать что-нибудь умное и легкое, но передумал. У меня с морем пока не сложились отношения настолько близкие, чтобы спорить о кадровой политике.
– У меня уже есть должность? – спросил Дима.
– Есть, – сказал капитан. – Пассажир, которого нельзя потерять.
Дима заметно выпрямился. Должность ему понравилась. Мне, признаться, нет.
Перед самым отплытием появился Привратник. Он вышел из-за будки с расписанием, хотя будки минуту назад там не было.
– Уезжаете, значит, – сказал Привратник.
– Не уезжаем, а культурно расширяем кругозор, – сказал я.
– И то верно. В море кругозор расширяется быстро. Иногда до состояния полной непригодности.
Алла даже не посмотрела на него. Она смотрела на воду, на блики, на рыбу у самого причала, на дальнюю сияющую полосу. В этот миг она была почти счастлива, и я был готов объявить перемирие даже с собственным предчувствием.
– Не пугайте ребенка, – сказала она.
– Ребенка как раз пугать не надо, – сказал Привратник. – Дети быстрее взрослых понимают, где настоящее, а где нарисовали слишком старательно.
Дима насторожился.
– Море нарисованное?
– Нет, – сказал Привратник. – Хуже. Оно очень хочет, чтобы вы думали, что настоящее море обязано вести себя именно так.
Алла наконец повернулась.
– Вы хотите сказать, что оно опасно?
– Все, что зовет красиво, опасно хотя бы тем, что зовет. Слушайте капитана, не считайте волны, не отвечайте, если кто-нибудь позовет вас с берега вашим старым голосом. И не верьте, когда море начнет обещать простые решения.
– Оно обещает? – спросил Дима.
– Всем обещает. Кому дом. Кому покой. Кому, что его наконец поймут. Самые опасные обещания всегда звучат прилично.
Привратник посмотрел на меня. Отдельно. Мне это не понравилось еще больше.
– А мне что? – спросил я.
– А тебе, Тим, не укладывай то, что просит само лечь ровно. В море ровные линии обычно ловушки.
– Наконец-то профессиональная инструкция, – сказал я. – Я уж боялся, что придется пользоваться простым здравым смыслом.
Привратник серьёзно кивнул. Видимо, шутку он принял за благодарность.
Корабль отошел без гудка. Причал просто стал дальше. Набережная медленно отступила, дома уменьшились, башня Часовщика на секунду вытянулась вверх, затем снова стала обычной. На берегу кто-то махал рукой. Может быть, Привратник. Может быть, будка с расписанием. С такого расстояния трудно различить.
Первые полчаса море оставалось прекрасным. Волны шли рядом с бортом, солнце сыпалось по воде, рыба блестела в глубине, и Алла стояла у поручня с тем лицом, ради которого стоило иногда соглашаться на сомнительные предприятия. Дима задавал капитану вопросы с такой скоростью, что я начал опасаться за навигацию.
Потом берег стал тонкой линией.
Потом исчез.
И почти сразу море перестало стараться.
Шум оборвался не постепенно, а сразу, словно кто-то закрыл дверь в комнату, где играл очень хороший оркестр. Волны остались, но уже не плескали. Пена потемнела и исчезла. Воздух лишился соли. Рыба ушла вся разом; ни серебряного росчерка, ни круга на воде, ни случайного движения под поверхностью. Только серая ширь, гладкая, внимательная, неправдоподобно спокойная.
Алла медленно убрала руку с поручня.
– Тим.
– Да, – сказал я. – Кажется, представление закончилось.
Дима посмотрел назад. Там не было ни берега, ни набережной, ни весеннего солнца над городом. Горизонт со всех сторон был одинаковый, и от этого становилось ясно: нас не просто увезли далеко. Нас впустили куда-то внутрь.
Нет, море выглядело вполне прилично, если смотреть не слишком внимательно. Серое, широкое, с ленивой рябью и редкими белыми гребнями. Но теперь уже никто из нас не верил его хорошим манерам. Оно молчало не по-морскому. Настоящее море шумит, чтобы показать: я большое, я древнее, я тебя случайно проглочу и даже не извинюсь. Тагринское море молчало сдержанно, воспитанно, почти вежливо. Так молчат двери, за которыми кто-то стоит и ждет, когда ты сам повернешь ручку.
Алла это почувствовала первой.
– Оно смотрит, – сказала она.
– В Тагре даже чайник может объявить забастовку, – сказал я. – После этого я бы не стал ограничивать море в правах.
– Оно не глазами смотрит, – сказала Алла. – Просто… проверяет.
– Мне оно не нравится, – сказала она.
– Тебе многое не нравится, – сказал я. – Например, мой способ завязывать шарф.
– Потому что ты завязываешь его так, словно шарф тебя победил.
– Это называется уважение к сильному противнику.
Алла не улыбнулась. Она смотрела на воду. Ветер трепал ей волосы, но тоже без особого морского энтузиазма. Ветер здесь был служебный, выданный на сезон.
Слово «проверяет» было неприятное. В Тагре вообще не любили, когда что-то проверяло. У нас уже был один Сивар, и город до сих пор иногда просыпался среди ночи с мыслью, что не все уроки выучены. Особенно, когда сгущался туман.
Капитан провел нас по кораблю. Коридоры внутри были узкие, темные, обшитые деревом. Лампы висели низко и давали синий свет. Дима спросил, почему синий. Капитан сказал:
– Чтобы тени не привыкали.
После этого Дима шел ближе к Алле. Я тоже пошел бы ближе к Алле, но у взрослого мужчины есть обязанности перед собственным жалким достоинством.
))