– Полезная литература, – сказал я.
Алла открыла книгу. Все страницы были пустые, кроме первой. На первой аккуратным почерком было написано: «Поздно».
– Хорошее руководство, – сказала Алла. – Краткое.
Ужин подавали в кают-компании. Кроме нас за столом сидели капитан, двое матросов, корабельный кок и пожилая женщина в черном платье. Женщину никто не представил. Она ела суп маленькой серебряной ложкой и смотрела в тарелку с таким видом, словно суп сообщал ей неприятные, но точные новости.
– Это кто? – шепнул Дима.
– Пассажирка, наверное, – сказал я.
Женщина подняла глаза. Они были светлые, почти прозрачные.
– Я не пассажирка, – сказала она. – Я место.
Дима перестал жевать. Я, честно говоря, тоже.
Капитан спокойно отломил кусок хлеба.
– Не разговаривайте с местами после захода солнца. Они начинают вспоминать, кем были.
– А до захода можно? – спросил я.
– До захода они в основном скучные.
Алла посмотрела на капитана так, что на его месте я бы пересмотрел свои педагогические методы.
– Вы могли бы заранее объяснить правила.
– Я и объясняю. Вы слушаете. Редкая удача для обеих сторон.
– Что значит «место»?
Капитан вздохнул. Ему явно не хотелось начинать длинный разговор. Люди моря вообще не любят длинных разговоров, особенно когда сами же понимают, что короткий может плохо закончиться.
– Иногда море возвращает не людей, а места, где с людьми что-то случилось. Дом без дома. Комнату без стен. Лестницу без подъезда. Купе без поезда. Они садятся на корабль, если находят свободный стул. Утром сходят, если есть куда. Если нет, остаются до следующей весны.
– И эта женщина? – спросила Алла.
– Не женщина. Место, где одна женщина долго ждала письма. Не трогайте ее ложку.
После ужина я вышел на палубу. Солнце уже ушло. В Тагре закаты редко были красивыми. Город, видимо, считал, что с нас достаточно содержания, без декоративных излишеств. Над морем висела узкая полоска тусклого света. Ни звезд, ни луны. Только темная вода и корабль, который шел вперед с упрямством человека, забывшего, зачем вышел из дома, но решившего не позориться возвращением.
Алла вышла следом. Мы стояли молча. Потом она сказала:
– Диме страшно.
– Мне тоже. Но я старше и умею делать вид, что это особенности характера.
– Зачем мы вообще согласились?
Я пожал плечами.
– Ты сказала, что никогда не была на море.
– Это не море.
– Зато теперь ты можешь честно говорить, что была не на море.
Алла все-таки улыбнулась. Коротко. Этого хватило, чтобы палуба стала чуть менее чужой.
В этот момент корабль дрогнул. Не сильно. Так вздрагивает человек, услышавший свое имя в пустой комнате. Я машинально посмотрел вниз и увидел линии.
Обычно линии в Тагре были тонкими, живыми, упрямыми. Они тянулись от предметов, людей, дверей, решений. Их нельзя было назвать дорогами, но они помогали понять, куда что стремится. В море линии выглядели иначе. Они лежали на воде мертвыми нитями, прямыми до неприличия. Слишком удобными. Слишком послушными. Каждая вела вперед, к одной темной точке на горизонте.
Я вспомнил слова Привратника и убрал взгляд.
– Что? – спросила Алла.
– Нас хотят аккуратно уложить.
– Кто?
– Хороший вопрос.
Капитан появился рядом бесшумно. Для человека с деревянной ногой это было несправедливо. Впрочем, деревянной ноги у него не было. Просто все капитаны в моем воображении обязаны иметь хотя бы один пункт из классического набора.
– Видишь? – спросил он.
– Вижу.
– Не трогай.
– Уже не трогаю.
– Молодец. Укладчики часто думают, что море просит помощи.
– А оно не просит?
– Оно ест помощь. Особенно хорошую.
Корабль снова дрогнул. Где-то внизу хлопнула дверь. Потом еще одна. Потом длинно заскрипело дерево, хотя море оставалось гладким.
– Все в каюты, – сказал капитан.
– Это приказ или совет? – спросил я.
– Это шанс.
Мы пошли за Димой. В коридоре синие лампы горели тусклее. Стены стали влажными. Из щелей в досках тянуло холодом, но не морским. Холод был подземный, каменный. На повороте, где днем находилась лестница к каютам, теперь стояла дверь. Высокая, белая, с облупившейся краской. На ней висела табличка: «Приемная».
– У нас на корабле была приемная? – спросил Дима.
– Конечно, – сказал я. – У каждого приличного корабля есть приемная. А у неприличного еще и бухгалтерия.
Алла взяла Диму за руку.
Дверь приоткрылась. За ней горел желтый свет. Послышался кашель, шорох бумаг и чей-то усталый голос:
– Следующий.
Дима сжал пальцы Аллы. Я почувствовал, как по спине прошла тонкая злая дрожь. Не от страха даже. От узнавания. В этом голосе было слишком много старого мира. Очереди, справки, чужая власть над твоим временем, равнодушный человек за столом, которому выдали право решать, существуешь ты или нет.
– Не смотрите, – сказал капитан позади нас. – И не входите.
– А если войдем?
– Тогда вам подберут причину, по которой вы никогда не должны были попасть в Тагру. Вы зря думаете, что старый мир забыл про вас.
Голос за дверью повторил:
– Следующий. Документы приготовьте.
Я почти видел эту комнату. Стол под зеленым сукном, стул с треснувшей спинкой, графин с водой, которую никто никогда не пьет. Папки. Печать. Человек без лица, потому что лицу там делать нечего.
Дверь открылась шире. Из приемной пахнуло пылью и мокрой шерстью. Я знаю, про запахи лучше не распространяться. Но некоторые места входят в человека не через нос, а через давно забытое унижение.
– Тим, – сказала Алла очень тихо.
Я вдруг понял, что сделал шаг к двери.
Это было глупо. Более того, профессионально оскорбительно. Я собирался попасться на ловушку уровня «Не нажимайте на красную кнопку». Но внутри, за желтым светом, что-то уже нашло во мне старую складку. Место, где я когда-то привык объяснять, оправдываться, доказывать право на собственную жизнь.
Дима вдруг сказал:
– Пап, у тебя шарф опять плохо завязан.
Я замер.
Фраза была настолько не к месту, что сработала лучше любого заклинания. Я посмотрел на Диму. Он был бледный, но упрямый. Алла держала его за руку, а другой рукой уже вцепилась в мой рукав.
– Спасибо, – сказал я. – Ты спас мне жизнь при помощи текстильной критики.
– Я не знал, что сказать.
– Поэтому сказал правду. Опасный метод, но иногда помогает.
Капитан шагнул вперед и хлопнул ладонью по двери. Не сильно. Просто закрыл. Табличка дрогнула, буквы на ней на секунду стали другими: «Отказано», «Поздно», «Не положено», «Сам виноват». Потом дверь исчезла. На ее месте снова была лестница.
– Первая приманка, – сказал капитан.
– Сколько их будет? – спросила Алла.
– Сколько взяли с собой.
– Мы ничего такого не брали.
Капитан посмотрел на нее почти сочувственно.
– Все всегда берут.
В каюте Алла села на край койки и наконец рассмеялась. Смех получился короткий, нервный, но живой. За стеной корабль скрипел. Где-то вдалеке, совсем не там, где должен был быть берег, звонил телефон. Старый, дисковый, с тяжелым металлическим звуком. Он звонил долго. Никто не спешил снимать трубку.
Ночь растянулась. Я почти не спал. Дима сначала ворочался, потом затих, прижавшись лбом к стене. Алла лежала с открытыми глазами. Мы оба делали вид, что другой этого не замечает.
Под утро корабль остановился.
Тишина стала такой плотной, что в ней было трудно двигаться. Даже синие лампы перестали дрожать. Я вышел в коридор. Двери кают были приоткрыты. За одной сидела та самая пожилая женщина в черном платье. Перед ней стоял столик, на столике лежала стопка писем. Все конверты были запечатаны. Она гладила верхний конверт двумя пальцами.
– Не читает, – сказал капитан у меня за спиной.
Я вздрогнул.
– Вы ходите тише совести.
– Совесть обычно приходит позже. Я раньше.
– Что случилось?
– Пришли к первому берегу.
– Я думал, берега здесь редкость.
– Редкость. Они это знают и поэтому наглеют.
Мы поднялись на палубу.
Впереди действительно был берег. Узкая темная полоса, низкие дома, колокольня без креста, деревья с голыми ветвями. Над берегом висел свет, похожий на рассвет, путающий себя с закатом. У причала стояли люди. Много людей. Они не махали. Они просто молча смотрели на корабль.
Дима вышел следом за нами и сразу спрятался за Аллу.
– Это кто?
Капитан ответил не сразу.
– Те, кто поверил морю.
– Они живые? – спросила Алла.
– Для себя да.
От берега отделилась лодка. В ней сидел один человек в темном пальто. Лодка шла без весел. Вода перед ней расступалась, и это выглядело гораздо хуже, чем если бы она плыла нормально. Человек поднял голову.
))
Начну сначала. Интересно пишете.