Он выглядел моложе, чем я ожидал. Усталый, худой, с темными глазами. На его пальцах висели линии. Не живые. Сухие, серые, послушные. Они тянулись от него к берегу, к людям, к домам, к нашему кораблю.
– Тимофей, – сказал он.
Голос дошел до нас без расстояния.
– Началось, – сказал я. – Меня зовут по имени. Это всегда портит настроение.
Алла резко повернулась к капитану.
– Это тоже приманка?
– Нет, – сказал капитан. – Это хуже. Это предложение.
Лодка подошла к нашему борту. Прежний укладчик поднял лицо.
– Ты устал, – сказал он.
– Я только вышел в море. Дай мне хотя бы до обеда дожить, потом обсудим усталость.
– Город требует слишком много. Все требуют. Дом, люди, линии, чужие беды. Ты думаешь, что шутишь, потому что весел. Ты шутишь, потому что иначе услышишь, как они все тянут тебя в разные стороны, разрывая на кусочки.
Я почувствовал, как линии на палубе дрогнули. Те самые, живые тагринские линии, которые всегда были рядом со мной, даже в море. Они натянулись. Не больно. Пока.
– Неплохое вступление, – сказал я. – Дальше будет скидка на курсы личной эффективности?
Он не рассердился. Улыбнулся. И от этой улыбки стало холоднее.
– Я нашел берег, где ничего не надо укладывать. Все уже ровно. Все спокойно. Здесь не бывает неожиданностей. Никто не приходит лишним. Никто не просит остаться. Никого не надо спасать от собственного прошлого. Ты можешь сойти.
На берегу люди смотрели молча. В окнах домов появились лица. Слишком бледные. Слишком терпеливые.
И тогда я понял, в чем опасность. Он не врал. Там действительно было спокойно. Вся эта темная полоса земли была сделана из покоя. Из окончательного, ровного, мертвого покоя, который притворялся заслуженным отдыхом.
Алла взяла меня за руку.
– Нет, – сказала она.
Прежний укладчик перевел взгляд на нее.
– Ты тоже можешь сойти. Там тебя не будут спрашивать, почему ты не стала тем, кем собиралась. Там не придется каждое утро говорить новости городу, который меняется быстрее, чем ты успеваешь его понять.
Алла побледнела. Но руку не отпустила.
– Спасибо, – сказала она. – Я предпочитаю, чтобы меня раздражали живые.
Он посмотрел на Диму.
Я шагнул вперед.
– Даже не начинай.
– Ребенку там будет безопасно.
Дима вдруг вышел из-за Аллы. Маленький, бледный, злой.
– У вас там школы есть?
Прежний укладчик моргнул.
– Там не нужно учиться.
– Тогда это плохое место, – сказал Дима. – Даже если страшно, все равно надо учиться. Иначе совсем тупеешь.
Капитан тихо хмыкнул. Я решил, что при первой возможности куплю Диме что-нибудь совершенно бесполезное и героическое. Например, компас для города, где направления имеют личную жизнь.
Лицо прежнего укладчика изменилось. Не сильно. С него просто ушло выражение человека, который предлагает. Осталось другое. То, что было под ним.
Линии рванулись.
Палуба накренилась, хотя море не двигалось. Люди на берегу открыли рты. Из них не вышло ни звука, но воздух вокруг корабля стал серым. Доски под ногами вытянулись в длинные полосы. Мачта склонилась к берегу. Корабль начал не плыть, а соглашаться.
– Тим! – крикнула Алла.
Я увидел прямую линию от себя к берегу. Идеальную. Чистую. Такую линию приятно было бы взять и уложить. Завершить. Закрыть вопрос. Исправить ошибку прежнего укладчика, заодно доказать всем и себе, что я лучше справляюсь с невозможным.
Отличная ловушка. Особенно для человека, который любит считать себя умнее ловушек.
Я не стал ее укладывать.
Я сделал хуже.
Я взял самую кривую линию, какую смог найти. Она тянулась от Диминого рюкзака к нашей каюте, потом петляла через камбуз, цепляла ложку пожилой женщины, уходила к фонарю без батареек и возвращалась к Аллиной руке. Линия была нелепая, неровная, вся в узлах. В обычный день я бы посоветовал ей лечь, отдохнуть и подумать о поведении.
Я потянул ее.
Корабль дернулся. Где-то внизу с грохотом упала посуда. Кок выругался так выразительно, что море на секунду стало почти настоящим. Пожилая женщина в черном платье вышла на палубу с серебряной ложкой в руке. Она подошла к борту и впервые посмотрела на берег.
– Мне не пришло письмо, – сказала она.
Люди на берегу отступили.
– Я ждала сорок лет, – сказала женщина. – А потом умерла. И все равно не получила. Так что ваш покой мне неинтересен.
Она бросила ложку в воду.
Ложка не утонула. Она ударилась о поверхность со звоном, и по морю пошли круги. Неровные. Живые. Один круг задел лодку прежнего укладчика. Сухие линии на его пальцах рассыпались пеплом.
Капитан крикнул матросам, которых в этот момент было четверо, и корабль наконец вспомнил, что умеет уходить. Паруса наполнились ветром. Ветер был настоящий, грубый, холодный. Он пах ничем, но действовал убедительно.
Берег начал удаляться. Прежний укладчик стоял в лодке и смотрел на меня. Его лицо снова стало усталым.
– Ты все равно придешь, – сказал он.
– Возможно, – ответил я. – Но не сегодня. У меня ребенок без школы, жена с дурным мнением о моем шарфе и город, который в мое отсутствие обязательно натворит что-нибудь социально значимое.
Лодка растворилась. Берег стал тонкой полосой, потом складкой, потом темным пятном на горизонте. Затем исчез и горизонт. Море снова лежало вокруг нас спокойное, серое, воспитанное.
Алла села прямо на палубу. Дима опустился рядом. Я хотел сказать что-нибудь бодрое, но язык оказался тяжелым. У меня дрожали руки. Это было обидно, потому что герои в книгах обычно дрожат красиво, с внутренним достоинством. Я дрожал практично, мелко и без всякой литературы.
Капитан подошел ко мне.
– Неплохо, – сказал он.
– Для первого рейса?
– Для человека, который не послушал приказ и полез в линии.
– Я не полез. Я споткнулся о профессиональную гордость.
– Выжил?
– Пока да.
– Значит, неплохо.
Пожилая женщина в черном платье стояла у борта. Без ложки она выглядела моложе. Или просто менее ожидающей.
– Спасибо, – сказал я ей.
Женщина кивнула и пошла обратно в кают-компанию. На ходу ее платье стало прозрачнее. Через минуту она исчезла за дверью, а еще через минуту капитан сказал, что свободных стульев в кают-компании больше нет.
Дима поднял голову.
– Она сошла?
– Наверное, – сказал капитан.
– Но берега же нет.
– Для некоторых место появляется только после того, как они перестают ждать чужого разрешения.
Алла посмотрела на меня. Взгляд у нее был усталый и злой.
– Ты опять чуть не сделал что-то благородное и идиотское.
– Неправда. Я сделал что-то идиотское, но с технической стороны довольно изящное.
– Тим.
– Да?
– Когда вернемся, я сама завяжу тебе шарф.
– Это угроза или забота?
– В Тагре разница несущественная.
Дима неожиданно засмеялся. Смех покатился по палубе, зацепился за мокрые доски, добежал до мачты. Море не ответило. Только одна волна у самого борта поднялась чуть выше остальных и тут же опала, словно передумала.
Капитан посмотрел вперед. Там, где снова возник горизонт, светилась тонкая зеленая полоска.
– Что это? – спросила Алла.
– Второй день пути, – сказал капитан. – Если повезет.
– А если нет?
Капитан застегнул единственную целую пуговицу на куртке.
– Тогда первый будет продолжаться, пока кто-нибудь не сдастся.
Я хотел спросить, сколько дней обычно длится первый день у тех, кому не повезло. Но не спросил. Некоторые знания сами находят человека. Их не надо торопить.
Мы стояли на палубе, пока зеленая полоска впереди не стала шире. Море вокруг «Небося» делало вид, что оно просто море. Почти убедительно. В этом и была главная наглость.
А я думал о том, что Привратник, конечно, все знал. Не подробности, может быть. Но суть. Он всегда знал суть и делал вид, что просто яблоко во рту мешает ему говорить яснее.
Еще я думал о прежнем укладчике. О берегах, где ничего не надо решать. О покое, который предлагают уставшим людям. О том, что однажды такое предложение может прозвучать мягче, точнее, почти ласково. И тогда никакой шарф, возможно, не спасет.
Потом Алла взяла меня под руку.
– Пойдем спать, герой технической изящности.
– Ты же понимаешь, что теперь это мое официальное звание?
– Понимаю. Буду использовать, когда надо будет вынести мусор.
– Жестокая женщина.
– Живая, – сказала Алла.
И мы пошли вниз, в синий свет корабельных ламп, по коридору, который пока вел туда, куда должен был вести. В Тагре это уже считалось хорошей новостью. А в море тем более.
))
Начну сначала. Интересно пишете.