Вокруг громыхало и сверкало. Кажется, это был сон, а может быть, и нет. Это была её маленькая комната, но что-то изменилось: не в интерьере, а в ощущениях. Дело было даже не в этой комнате, а в том, что её ждало за пределами дома, за стенами. Она не знала, что это было, догадывалась, но не знала.
Она подходит к окну и пытается хоть что-то разглядеть в кромешной мгле, вжимаясь лицом в холодное стекло. Отчего оно такое холодное? Ведь на улице не зима, а ощущение будто окно заледенело. Там, за пределами стен, дождь, но на стекле ни единой капельки.
Она не может оторваться от стекла. Дыхание учащается, а сердце, наоборот, пропускает удары. Бархатная темнота вместе с её шумом проникает, наверное, через роговицу глаза в мозг, сплетаясь с мыслями. Она видит очертания фигуры и знает, что однажды к ней это придёт...
...
Я резко подскакиваю. Может быть, я даже вскрикнула, но этого никто, вероятно, не услышал. Я не помню, что мне снилось, но сон явно был не самый приятный.
За окном, как я и полагала, стеной лил дождь и громыхал гром. Мне становится некомфортно оставаться в темноте, и я включаю маленький ночник в виде медвежонка. Электронные часы показывают два часа ночи.
Не то чтобы я больно впечатлительная, но я поняла, что больше не усну. Мне раньше никогда не снились кошмары, от которых я бы вот так вскакивала, мне вообще сны редко снятся. Сегодня, наверное, на меня подействовала погода за окном.
На кухне что-то упало. От резкого звука я вздрогнула, но потом, собрав волю в кулак, откинула одеяло и встала на холодный пол.
Обшарпанная дверь со скрипом отворяется, пропуская меня в тускло освещённое помещение. Горят только лампы на кухонном гарнитуре, и я уже знаю, кто в такое время может греметь на кухне.
— Мам, — тихо зову я.
Она стоит у плиты и помешивает что-то в маленькой кастрюльке. И этим меня тоже не удивить.
Моя мама, сколько я её помню, всегда была немного... в себе, как говорила бабушка. Она частенько вела себя странно, но сама того не замечала, живя в собственной вселенной. Например, могла неделями не приезжать домой из своей художественной мастерской. И если такое случалось, то уже никто не мог её вернуть в реальный мир из её тёплого уголка.
Она видела всё по-своему, не так, как мы. И эту её вселенную я могла видеть через её картины, которые иногда она приносила домой. Мне там нравилось. Кажется, даже слишком.
Меня в основном растили и воспитывали бабушка и папа, но многие черты у меня от мамы: чрезмерная замкнутость, частые «зависания», нежелание сближаться со сверстниками и участвовать в жизни общества. Наверное, именно из-за нашего с ней сходства мама допускает меня чуть ближе к себе и своей реальности, чем других людей.
Если бы существовал мастер спорта по уходу от разговоров, то мама бы уже его получила. Она ни с кем не обсуждала проблем — ни своих, ни чужих. Она вообще не обсуждала, она слушала, воспринимая всё через свою призму. Пару раз я слышала, как она решала что-то сама с собой, но никогда — с другими. Когда папа пытался всё же с ней поговорить, она тут же находила уйму дел, которые ей надо было сделать.
А после она исчезала либо в своей мастерской, если было вдохновение, либо варила макароны. Я не знаю, почему именно макароны, но у мамы был на них какой-то свой отдельный пункт. После чьей-либо попытки завязать с ней серьёзный разговор и после её «неотложных дел» она обязательно варила макароны, обсуждая сама с собой насущную проблему. В такие моменты, если ты заставал её за этим делом, нужно было как можно скорее обозначить своё присутствие, пока она сама его не обнаружила.
— Ах, Анюта, — мама улыбнулась. — А я… готовлю… Ты в школу собираешься?
— Сейчас два часа ночи. Я просто воды попить вышла.
— Два? А я и не заметила. Хороший монолог так захватывает, — она вновь вернулась к кастрюле и больше уже не отворачивалась от неё. — Люблю это время. Никого нет, вокруг тихо и спокойно. Хорошо было бы изобразить нашу кухню. Только стул надо передвинуть и чуть сдвинуть вазу. Как думаешь? Чего-то не хватает явно, да? Надо будет подумать над этим завтра. Спокойной ночи.
Она наложила себе макароны и ушла из кухни, улыбнувшись мне напоследок. Улыбнулась скорее не мне, а своим мыслям.
— Спокойной ночи, — сказала я, оставшись одна.
...
Честно говоря, я чувствовала себя разбитой. У меня так и не получилось уснуть, хоть и очень хотелось. Именно в таком состоянии я отправилась в школу.
— Доброе утро, — поприветствовала я Сашу.
Она не отрывалась от своего блокнота.
— Что рисуешь? — Мне почему-то хотелось сейчас привлечь её внимание, хотя обычно я оставляла её в покое с её загадочными рисунками.
— Доброе, — девушка прикрыла блокнот, чтобы я не увидела, что там. — Ничего.
Я кивнула. Голова жутко болела, и мне не хотелось допытываться. Было достаточно лишь того, что она обратила на меня внимание.
— Ты к контрольной готова? — спросила я.
— По какому предмету?
— По физике, Саш.
Грачёва никогда не помнила о контрольных и проверочных. Она даже расписание-то не знала.
— Понятно, — ответила мне девушка и вновь принялась за рисунок. Видимо, её эта новость вообще никак не взволновала.
Иногда я даже завидовала тому, как Александра реагирует на внешние раздражители. Она пребывала в своей реальности, где мои «земные» проблемы не имели власти. О том, что считалось проблемой в её мире, она не говорила.
— В третьем задании ответ: четыре целых пять десятых, — послышалось рядом.
Саша смотрела в мой листок, чуть склонив голову.
— Ты уже решила свой вариант? — удивилась я.
— Я уже и твой решила.
— Ты ж не готовилась.
— Это легко, — у неё был такой взгляд, будто это являлось самой очевидной истиной из всех.
А контрольная работа, меж тем, была вовсе не из лёгких. Наша физичка вообще никого и никогда не щадила, поэтому для многих физика была провальным предметом, который портил весь аттестат.
— Александра, вы уже закончили, раз так мило щебечете со своей соседкой?
— Да. Я могу сдать работу, — видимо, девушка даже не заметила стальных ноток в голосе преподавательницы.
Физичка открыла тетрадь Саши, пробежала глазами по решению задач и по ответам.
— Что ж, хорошо. Дополнительные задачи будете брать? — поинтересовалась она.
Сперва Саша решила мне вариант, а потом принялась за те задания, которые ей распечатали. Кажется, олимпиадный уровень или что-то типа того.
После урока Грачёву задержали в классе. Когда она вышла, я, ждавшая её около кабинета вместе с Воробушком, тут же налетела на неё с расспросами.
— Спросила, не хочу ли я сдавать физику, — ответила Александра.
— А ты?
— А что я? Я не сдаю физику.
— У тебя же явно мозги работают в этом предмете, Саш, — проговорил Матвей. — Почему не хочешь? Это же такая возможность! А что ты вообще сдаёшь?
Девушка пожала плечами.
— Скоро уже документы заполнять, — я нахмурилась. — Может быть, физика не такой уж и плохой выбор. Это ж серьёзный вопрос. Если она тебе так легко даётся, то...
— Мне все предметы нормально даются, — парировала Грачёва. — Идёмте на лестницу, курить хочется жутко.
Кстати о предметах. Я чуть позже заметила, что Саша быстро пишет все контрольные работы, получает только пятёрки и без затруднений может ответить на любой вопрос. На самом деле, практически все учителя были ею довольны. Возможно, кроме преподавателя по русскому языку и литературе. Дело было в последнем предмете, ведь на литературе надо было рассуждать на определённые темы, а суждения Александры не всегда укладывались в «нормы общества», как выражалась учительница русского. Однако пятёрки Сашке ставила.
Уже на нашем привычном месте Воробушек продолжил тему поступления.
— Ты даже не решила, куда идти дальше?
Саша молчала. Она погрузилась в свои размышления и выходить сейчас явно не собиралась. Я отвлекла парня на себя. Мы разговорились о новой песне известной исполнительницы и на время забыли про Сашу.
— Какой следующий урок? — спросил Воробушек, поднимаясь с места.
— За что тебя так травят? — Александра всё ещё смотрела вдаль.
Молодой человек замялся. Повисла неловкая тишина, но, естественно, она была таковой только для нас с Матвеем.
— Я не люблю об этом распространяться, — наконец произнёс он, отводя взгляд в сторону. — Может быть, потом, после выпуска из школы, я смогу говорить открыто, но не сейчас.
— Почему? — теперь она смотрела прямо ему в глаза. — Что в этом такого?
— Ты знаешь? — голос едва уловимо дрогнул.
Грачёва минуту молча смотрела прямо ему в глаза, а потом, поднявшись, ответила:
— Нет.
Воробушек шмыгнул носом, как делал всегда, когда волновался, и улыбнулся:
— Спасибо.
Она взяла сумку и пошла к выходу. Я заметила, что на одно мгновение их с Матвеем взгляды встретились. Мне показалось, что они за эти полсекунды узнали друг о друге что-то, чего не знала я. И это был их взаимный секрет.
— Аня, идём, — позвала Александра.
Я очнулась, тряхнула головой, снимая остатки наваждения, и последовала за друзьями.
...
Мы с Сашей шли домой вместе, так как жили в одной стороне. Обычно Матвей шёл с нами до остановки, но сегодня у него было занятие по гитаре, поэтому он ушёл в другую сторону.
А мне всё не давал покоя тот их разговор. Между Воробушком и Сашей что-то проскочило, но я не поняла что именно. И сейчас я подбирала слова, чтобы начать этот разговор, поминутно кидая на Сашку взгляды, дабы угадать её настроение.
— Ань, ты уже можешь спросить, — Александра резко остановилась и схватила меня за запястье. — Что там у тебя за вопрос?
— Я только… Присядем? — я указала на небольшую деревянную лавочку неподалёку.
Девушка присела рядом со мной и посмотрела мне прямо в глаза. Что за привычка? Прямо так иногда смотрит на меня мама, только её взгляд стеклянный, она в другом мире, а Сашка сверлит душу.
— Что у вас с Воробушком?
— В каком смысле?
— В прямом. Вы так смотрели друг на друга, и я подумала, что… — чёрт побери, я планировала сказать это менее «в лоб», но слова улетучились в один миг. — Короче, я подумала, что, может, он тебе нравится?
Александра склонила голову набок, не прерывая зрительного контакта. Её чёлка чуть прикрыла глаза, от чего стало как-то легче.
— Нет, — сказала она. — Он мне нравиться не может, как, впрочем, и я ему.
— Почему? — это вырвалось само собой и показалось неуместным, но деваться уже было некуда.
Грачёва рассмеялась.
— Мы же друзья с ним, —
