имущество любительского театра для барских усадб. Костюмы, реквизит... Мужики, разбирай! Тут суконные попоны зеленые — накинем им на спины вместо шинелей. А вот это — кивера бутафорские из толстой бересты, лаком покрытые, с пунцовыми султанами. На ремешки под челюсть привяжем, никуда не денутся.
В амбаре закипела суматошная, невиданная работа. Мужики примеряли на медведей театральный реквизит. Звери глухо ворчали, крутили головами, пытаясь сбросить непривычные берестяные шапки. Вожаки успокаивали их, совали в пасти куски сахара, смазывали носы медовой сытой.
— Ну-ка, Громушка, держи осанку, — приговаривал Радаев, затягивая кожаный ремешок кивера под массивной челюстью черного гиганта. — Ты у нас теперь за фельдфебеля будешь. Гляди на меня, знака жди.
К рассвету необычный батальон был готов. Восемьдесят медведей стояли в темноте амбара, укрытые зеленым сукном, а в лапах у каждого покоилось гладкое, тяжелое березовое бревно, заменяющее мушкет.
Глава III. Прусский шаг и лесной рык
Утро встретило Сергач густым, колючим туманом, который лавиной сползал со стороны незамерзающих полыней Пьяны-реки. Базарная площадь была запрудена народом так, что яблоку негде было упасть. Купцы в дорогих лисьих шубах, мещане, бабы в теплых платках, мальчишки — все знали о вчерашнем споре в трактире. Торговые лавки закрылись, уездный судейский со всеми писарями вышел на крыльцо. Всем хотелось увидеть, как исправник проучит спесивого чужеземца.
Перед самым крыльцом ратуши по приказу Зацепина выставили ряд тяжелых дубовых стульев, укрытых персидскими коврами из купеческих запасов.
Полковник шевалье Деларош и его офицеры прибыли ровно к десяти часам. Наполеоновский полковник сменил вчерашний армяк на наскоро отчищенный синий мундир с потускневшими золотыми эполетами. Он шел уверенно, картинно покручивая усы. За ним следовали три молодых лейтенанта, которые переговаривались по-французски и откровенно посмеивались, поглядывая на заснеженную площадь.
— Бонжур, мосье исправник! — громко произнес Деларош, усаживаясь на стул и доставая золотые карманные часы. — Время приближается к назначенному. Где же ваши знаменитые регулярные войска? Или ваши таежные солдаты предпочли остаться в берлогах из-за утренней прохлады?
Гавриил Никитич Зацепин, застегнутый на все серебряные пуговицы парадного вицмундира, стоял на крыльце ратуши, опершись на эфес сабли. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Не извольте беспокоиться, господин полковник, — спокойно ответил он. — Мой батальон завершает строевое построение за соляными амбарами. Смазка на мушкетах от мороза густеет, нужно время на осмотр оружия. Сейчас они прибудут.
В этот момент туман над площадью сгустился, скрыв противоположную сторону улицы. И вдруг сквозь эту белую морозную пелену донесся странный, пугающий гул. Это не был четкий, звонкий шаг кованых пехотных сапог, к которому привык Деларош на полях Европы. То был тяжелый, мерный, глухой топот сотни массивных лап. От этого звука мелко задрожали стекла в купеческих лавках, а лошади у купеческих коновязей начали испуганно ржать и бить копытами лед.
Из тумана, выдерживая строгую шеренгу по четыре в ряд, начал выдвигаться Медвежий полк.
У молодого французского лейтенанта, стоявшего за спиной Делароша, выпала из заледеневших пальцев дымящаяся папироса. Сам полковник медленно, словно одеревенев всем телом, поднялся со стула. Хрустальный монокль с тихим щелчком ударился о медную пуговицу его мундира.
На площадь строем заходили около восьмидесяти огромных бурых медведей, двигавшихся строго на задних лапах. Зеленые суконные попоны на их плечах были искусно заколоты медными бляхами на манер солдатских шинелей. Высокие черные кивера с пунцовыми султанами сидели на их головах ровно, придавая зверям грозный, почти фантастический вид. В правой лапе, прижав к мохнатому плечу, каждый лохматый рекрут держал гладко обтесанное березовое бревно, идеально повторявшее очертания пехотного ружья в положении «на караул».
По бокам колонны, пряча тяжелые железные цепи под длинными рукавами широких овчинных тулупов, незаметно ступали сергачские вожаки. Они направляли зверей едва заметными движениями поводьев. Но со стороны казалось, что это удивительное войско двигается само, подчиняясь единой суровой дисциплине.
— О, морд дьё... — потрясенно, бледнея губами, прошептал шевалье Деларош. Спина полковника мгновенно покрылась ледяным потом. Французские офицеры невольно схватились за эфесы своих шпаг, которые им оставили в знак уважения при сдаче в плен.
Колонна замерла ровно в тридцати шагах от ошеломленных французов. Звери стояли как вкопанные, тяжело дыша. Из их полуоткрытых пастей вырывались густые клубы пара, похожие на пороховой дым после ружейного залпа.
Старый Иван Радаев, вышедший вперед в чистом синем кафтане, вытянулся в струнку перед исправником и зычно, на всю площадь рявкнул:
— Ба-та-льон! На пле-чо!
Вожаки синхронно натянули скрытые в шерсти кольца. Медведи, с детства знавшие этот тайный знак, слаженно, с единым глухим ворчанием, перебросили березовые «ружья» из правой лапы на левое плечо. Восемьдесят тяжелых брусков взметнулись в воздух в едином порыве. Строевой прием был выполнен с такой точностью, которой позавидовала бы старая гвардия в Тюильри.
Площадь взорвалась восторженным криком тысяч русских голосов:
— Ура! Слава Сергачу! Слава государю!
Бабы плакали от гордости, мужики бросали в воздух шапки. В этом курьезном зрелище была явлена великая правда: русский человек в минуту опасности способен подчинить себе саму дикую природу, превратив ее в щит Отечества.
Глава IV. Капитуляция шевалье
Полковник Деларош стоял неподвижно, не в силах перевести дыхание. Он, прошедший через огненный ад Аустерлица и Бородина, видевший тысячи смертей, сейчас испытывал иной ужас. Он воочию ощутил первобытную силу этой огромной страны. Страны, которую невозможно было просчитать по топографическим картам в блестящих парижских штабах. Наполеон воевал с регулярной армией, а здесь против чужаков восстала сама земля, сами леса.
В этот самый момент старый Гром, стоявший на правом фланге первой шеренги, прямо напротив французского полковника, устал держать тяжелое бревно. Ему надоел давящий ремешок кивера, да и запах чужого дорогого одеколона, шедший от французов, казался зверю подозрительным. Решив, что стоящий перед ним человек замышляет недоброе против его хозяина, Гром сделал тяжелый шаг вперед.
Он с грохотом бросил свое березовое «ружье» на утоптанный снег, расправил могучие плечи, встал на дыбы во весь свой огромный рост и выдал такой яростный, раскатистый рык, что у стоявших рядом купцов заложило уши. С широкой крыши ратуши лавиной сошел вековой сугроб.
Это стало последней каплей для утонченной европейской нервной системы. Один из молодых лейтенантов с истошным криком бросился бежать в сторону купеческих подворий:
— Les monstres du bois! Sauvons-nous! (Лесные чудовища! Спасайтесь!)
Сам полковник Деларош покачнулся. Колени, не дрогнувшие под вражеской картечью, теперь предательски подогнулись. Он плашмя повалился навзничь, опрокинув дубовый стул прямо в глубокий сугроб.
— Вольно! Разводи по квартирам! — весело, громогласно объявил исправник Зацепин, едва сдерживая победный хохот.
Вожаки мгновенно ослабили поводья и увели медведей. Звери с видимым облегчением опустились на четыре лапы и побрели обратно к амбарам, где их ждали кадки со сладкой медовой сытой и заслуженный сахар.
Исправник подошел к сугробу, широко улыбаясь, и протянул руку французскому полковнику. Деларош принял её, поднялся, неловко отряхивая помятый мундир от снега. Тонкие пальцы шевалье заметно дрожали, но он отчаянно пытался сохранить остатки офицерской чести. Полковник долго молчал, глядя на ликующую публику.
— Ну что, мосье полковник, — добродушно, с легкой хитрецой ухмыльнулся Гавриил Никитич, поправляя портупею. — Как вам наши рекруты? Шаг у них, может, и не парижский, но в штыковой атаке, думаю, себя покажут исправно. Желаете продолжить пари? Наливка в трактире еще осталась.
Деларош глубоко вздохнул, проводил взглядом уходящую в туман лохматую колонну и печально покачал головной:
— Нет, мосье исправник. Пари выиграно вами абсолютно честно. Сегодня же вечером я сяду за стол и напишу подробное письмо своему брату в военное министерство Парижа. Я напишу ему, чтобы французы больше никогда в жизни не смели переходить Неман. Нацию, у которой даже лесные медведи служат в пехоте, знают строевой устав и готовы защищать свою землю, победить невозможно. Вы сумасшедший народ, мосье Зацепин, но вы великий народ.
Вечером в трактире купца Барышникова пленные французы сидели тихо, почти благоговейно. Они больше не вели высокомерных споров о тактике, не крутили усы перед зеркалами и пили сергачскую клюквенную наливку с глубоким уважением к этой суровой, непонятной, но великой земле.
А легенда о Медвежьем полке ушла гулять по всему свету, превратившись в Европе в забавный и страшный миф о далекой северной империи. И когда годы спустя утверждался официальный герб города Сергача, ни у кого из герольдмейстеров не возникло сомнений: на зеленом поле герба навсегда замер черный медведь — символ уездной хитрости, несокрушимой народной силы и несгибаемого русского духа.
Эпилог. Послесловие истории
Прошло немало десятилетий с того памятного января 1813 года. Давно отгремели наполеоновские войны, ушли в историю имена гражданского губернатора Руновского и капитана-исправника Зацепина. Но Сергачский уезд еще очень долго хранил свои уникальные традиции.
Медвежий промысел оставался основой местной жизни вплоть до второй половины XIX века. Сергачские вожаки со своими мохнатыми артистами продолжали ходить по всей России, собирая толпы на ярмарках от Балтики до Каспия. Более того, сергачи регулярно переходили границы империи, удивляя публику в Берлине, Париже и Лондоне, тем самым невольно поддерживая ту самую старую легенду о «русских медведях».
Официальный конец этому самобытному ярмарочному искусству был положен лишь в 1860-х годах, когда правительство Александра II из соображений общественной безопасности и гуманности запретило «медвежьи комедии» на законодательном уровне. Промысел постепенно угас, медведи вернулись в глухие леса, а вожаки занялись мирным крестьянским трудом.
Да только уездная та шутка пустила корни глубокие, проросла сквозь столетия и жива поныне. Иноземцы до сих пор шепчутся, будто в России косолапые свободно разгуливают по городам. И ведь не поспоришь! Пройдут века, сменятся эпохи, а в Сергаче, как и двести лет назад, каждый прохожий знает: случись что — лесное воинство снова выйдет из тумана. И этот косматый дух уездной хитрости, силы и несгибаемой воли никуда не исчез, он и сейчас незримо ходит по улицам наших городов, напоминая каждому чужаку, что русскую землю победить невозможно.
И сегодня, глядя на старинный герб города Сергача, утвержденный еще в царские времена, мы видим
