еще. Я сказала: «У нас ничего не может быть. Всё. Мы больше не встречаемся». Повернулась и ушла, глубоко дыша, а он остался стоять не шелохнувшись.
Домой я шла пешком. На моей одежде всё ещё держался запах его дома: мыло, табак, сладковатый клей обоев. Я вдыхала его, пока шла, и он уходил постепенно, слой за слоем, вытесняемый весенней сыростью, запахом почек, запахом мокрой коры.
На полпути я остановилась и постояла, глядя на ветки над забором. Ветки пахли корой, горьковато, свежо. Тишина была полная, только где-то далеко гудел мотор. Я пошла дальше.
К тому времени, как я дошла до своего дома, от его запаха не осталось ничего, кроме воспоминания о нём, а воспоминание не пахнет.
На следующий день я села в маршрутку. На заднее сиденье, у окна. Форточку не открывала. Бензин был. Пластик был. Чужое дыхание, пот, кефир, цветочные духи с мускусной базой — всё было. Я сидела и ждала, когда начнётся: холод в пальцах, слюна, диафрагма, желудок. Но ничего не начиналось. Запахи были, и всё. Просто запахи.
Я проехала до института. Вышла. Дошла до аудитории. Запах мела, мокрой тряпки, чужого пота — был. Я сидела и дышала. Просто дышала. Запахи были, и всё.
