…умерла.
Вот так вот просто.
Оставила лишь тоску, пропитавшую стены мрачной квартиры, и златогривого кота, вальяжно уместившегося на пальто.
Народу было много. Пространство аж трещало от непривычного количества, начинало давить.
Узкий коридор нескончаемо гудел разными голосами и играл интонациями.
Курить не курили. Не положено. Это был самый важный запрет этого скромного жилища, нарушение которого хозяйка не прощала. Сразу била свежей газетой по голове и за дверь. Нагим и обескураженным.
Вино. Французское вино блестело в натёртых бокалах, а милая женщина в панаме улыбалась, вручая каждому проходящему.
– За здоровье барыни.
Нежный и глубоко печальный тон смешивались с язвительной «барыни» в ушной перепонке и вызывали тошноту. Выверена, выглажена и счастлива.
Свободна.
Гроб поставили в самом конце квартиры. Такого было законом хозяйки перед смертью, чётко чёрными буквами на измятом листе.
Даже изъяснила почему так!
И аргументом в её уставшем мозгу было следующее – так гостям и тем, кто просто пришёл на запах изысканного вина, не сойдёт с рук покинуть такое нуднейшее мероприятие и придётся остаться подольше, дабы избежать осуждения общества.
Иными словами, она не думала, что кто-то вот придёт посидеть около неё. Посмотреть на неё в последний раз.
На входе встретить можно было многочисленных девиц, усердно натягивая на лица изнурительные муки. Жалостные глазёнки не сходили с каждого мужчины, бродящего поблизости в поиске стула, а губы подрагивали при каждом вдохе и выдохе, так и намереваясь упасть до пола. Облачённые в тонкие шероховатые ткани и все возможные оттенки чёрного, остались на поклон. И попеть.
Немного погодя можно было заметить некоторых литературных деятелей, направо и налево высказывающих своё мнение о творчестве «столь красноречивой и изысканной персоны», но при этом изо рта выходили отнюдь нелестные высказывания, которые никогда не прозвучали бы, покуда эта самая персона была бы жива.
– Да ну. Вы её «туманы» не слышали! Настоящая страсть!
Ну и конечно же, контингент без которого не обойтись:
Друзья.
Друзья бывали разные. Дело не в том, какие они приходили, а в том, какие уходили.
Приходили-то они все убитые горем, безрадостно потрясая бокалами и залпом выпивая коньяк, припрятанный специально для них. За шкафом.
Один из каких-то близких друзей, которых некоторые видели единожды, уже распустил свои гадкие пальчики в шкаф, а одна из рыдающих вонзила в него свои зубы, отогнала. Это всё лишь для того, чтобы самой пошарить в ящичках. Некоторые не скрывали своего безразличия даже в начале вечера, насмехаясь над выбором наряда для похорон, обсуждая последние сплетни и рассказывая тайны, доверенные лично им.
Вот одна дама, облокотившись на столик покойной, поправила макияж, так сказать «припудрила носик», в чужом и небольшом зеркале.
Обычно зеркала на таких трельяжах были отнюдь не на ножке, а были соизмеримы размером с поверхностью, но, будем честны, любовалась поэтесса явно не собой.
Да и это обсуждать это, мягко говоря, неприлично, кто и как смотрелся в своё зеркало в какой час, да и само зеркало. Всё-таки не ваш предмет, чтобы судить о том, как бы вы в него смотрелись, кабы были на её месте.
Главное, что никакое из зеркал занавешено не было, что и заметил кавалер пудрящей носик:
– Почему зеркала не занавешены?
– А должны быть? – миловидно поинтересовалась она, стирая помаду с уголка губ.
Он взглянул на свою спутницу, словно она только что заново родилась перед ним. Хотя так, скорее всего, и было.
– Дорогая, знавала ли ты, что в зеркала покойницы нельзя смотреться?
– Почему же? – возмутилась она, скривив носик, словно ей что-то запретили насильно.
Мужчина, наглаживая усы, долго всматривался в свою спутницу, а затем улыбнувшись, опустился в кресло. Он глядел на свою пышногрудую красотку с озорством в глазах, но блеск этот сравним с объяснением ребёнку о цвете неба.
– Говорят, что душа может забрать тебя к себе.
Девушка перевела свой взгляд с зеркала на него и невольно сощурила глаза, нахмурила брови и поджала губы.
Все слова прыгали и выплясывали своими игринками.
– Душенька-то в это не верит.
Взгляд тут же потерял свою хитрость, парящую весь вечер. Пальцы невольно очертили ножку зеркала, прежде чем отдёрнуть руку совсем. Скрюченная поза, что кажется неестественной, сохраняется, когда та вновь плюхается на стул рядом.
Неудобный, твердый. Каждое движение сопровождалось зудом, который провоцировал этот стул.
– От этого же не поменяется факт. Верила – не верила, – передразнивает он, выплёвывая под конец. – Сути не меняет. Все в аду будем кувыркаться.
Тут уже не выдержала госпожа, резко обернувшись на старика.
– Ну что же Вы разворчались. – легонько смеётся она. – Не в ад, а там, где наше сердце больше.
Она прикрыла глаза, приложив ладонь прям у сердца.
– Вы, вот, во что верите?
– В Бога.
– А он в Вас нет. А Вы верите. Печально выходит.
Потерянный, абсолютно пустой – словно бестолковое стекло – взгляд устремился на темное дерево, приставленное к стене.
Вокруг множество картин, подаренные творцами с оригинальной подписью на обороте.
Вот река Амур, а вот златогривый кот – Мефисто, а вот… Она сама.
Смотрит с картины и улыбается. Как живая. Смотрит, а затем вновь играет с малюткой Людой, ведёт за поводок пушистую собачку Филиппа.
Мужчина нервно дёрнул плечом, пошёл прочь, сославшись на поиск бокала для такой чудной пары как они. Действительно, чудной.
Девушка так и осталась глядеть в это маленькое, небрежное стекло с мутными пятнами, разводами. И всё же, критиковать мёртвого за пыль в углах, помятое пальто на спинке витиеватого стула, красные лакированные туфли, заброшенные в самый дальний ящик, критиковать нельзя, но очень хотелось. Уши прелестной особы то и дело улавливали всякого рода шёпот: от страдальческого, сочувствующего до язвительного и неприятного.
Её пальцы проворно поправили причёску, заполняя кончиками и ноготочками до самых утерянных мест. Всё-таки причёски сударыне самостоятельно делать странно, не принято, поэтому создать шедевр приходилось чужими и неумелыми руками. Голубые глаза вновь вернулись к портрету.
Улыбчивому, яркому и такому тёплому. Кажется, сделанного прошлой весной. Ямочки на щеке очерчивали, пока ещё, не исхудавшие скулы, а взгляд карих глаз блестел даже в тусклом свете этой заполненной комнате. Дышать было нечем, грудь сжималась так, будто кто-то давил на неё с силой. Холодная кожа резко контрастировала с чёрными, почти угольными, волосами. Платье, которым она хвасталась и долго хранила для удобного случая красовалось не на этом портрете, а в гробу. Здесь она в пышном, летнем платье от какого-то заграничного друга, а там… В тёмной, мрачной коробке заперта, как жук в банке, в чёрном, облегающем платье с рюшами.
Кто-то бы сказал, что слишком вульгарно, кто-то бы падал перед ней на колени. Все бы обсуждали это, будто это было какой-то невероятной новостью.
Хотя, почему «бы». Все знакомые и незнакомые делали это прямо сейчас: хихикают, брезгуют и восхищаются.
Девушка противилась желанию повернуться. Взглянуть на этих людей и увидеть лица, которые встречались ей радостными, благодарными и главное, родными. Вместо этих благородных людей вдруг разглядеть свиней, копошащихся в разном сорте собственных экспериментов. Глаза улавливали лишь потерянную, заплаканную незнакомку, которая лишь отдалённо напоминала человека высшего общества, а не дворняжку под мостом.
Всё вокруг было липко и противно, но не от того, что это были вещи поэтессы. Хотелось сбежать, спрятаться и потерять всё достоинство, проявив неуважение.
Ноги не слушались, отказывались двигаться, но губы умоляли хотя бы развернуться к злополучному спичечному коробку, открыть его и рассмотреть бабочку, что так и не раскрылась, что так и потерялось в своём коконе, обломала крылья. Всё это сделала сама, барахтаясь в неуверенности и страхах. Но люди…
Возможно, Люда и не права в том, что винит каждого в этой злополучной квартире. Тогда ответьте на простой вопрос: виноват ли ребёнок в смерти бабочки, если тот намерено, да даже не мыслив ничего плохого, задавливает это создание ногой, как только та показывает усик?
Толпа, скопившаяся чуть поодаль, привлекала внимание юной дамы.
[justify]Низкорослая дама, ростом чуть больше овчарки, томно вздыхала и своё свиное рыло скрывала платком, имитируя из визга