Рядом с ней стоял широкоплечий мужчина, из рта которого не доносилось ничего, что можно было назвать утешающим. Стойка как у деревянного солдатика, насильно поставленного охранять крепость в ожидании бойни. Потускневшие глаза не выдавали интереса к происходящему, а были лишь сторонними наблюдателями чужой истории.
А всю эту компанию дополняли две сестрицы, что словно матрёшки – разукрашенные и одинаковые – одеты были в сарафаны, а их густые и каштановые волосы собраны были в две косы. Их бледные и веснушчатые лица с пухлыми губами неустанно что-то лепетали, перебивая и дополняя друг друга.
Люда медленно, словно призрак, вошла в это тягостное пространство, после чего все звуки замолкли. Все четыре пары глаз устремились на родственницу.
– Людочка, милая моя, как ты, кровинушка?
– Плохо тебе, да, роднулечка? О горе, потеряли же мы сестрёнку родненькую!
Гнусавые голоса наперебой уливались в слезах, их трубчатые пальцы цепляли всё, до чего могли достать на Люде – до одежды, до украшений, до волос. Одна из матрёшек даже, жалобно постанывая, мочила плечо.
– Любимой племянницей же была!
Спорное утверждение, надо признать, но кого же это волнует? Отрицать было бесполезно – хоть убейся, доказывая обратно.
Рыдания возобновились, и все три женщины начали громко причитать, но к этому всему другая мадам порозовела ещё больше, чем обычно и вздулась как грузный шар.
Мужчина по-прежнему не проявлял интереса к происходящему и лишь поджал губы. Он ощущался как искусный интерьер, с которого забыли смахнуть пыль.
– А помнишь, дорогая? Она тебя ходить учила. Ой-й-…
– А помнишь, как в театр ходили вы? Ой-й-й…
– Хоть в гимназию тебя устроить успела в Московскую! Ой-й-й…
– Ой-й-й…. А сколько ты приезжала к ней… И на Рождество Христово, и на День Труда, и на День рождения…
– Такой всегда была ты…
И вой не прекращался, сливался в одну кашу из воспоминаний.
На сердце ноша с каждым словом была сильнее и больнее. Хотелось выть с ними, раствориться в этой скорби с головой, но Люда не могла себе этого позволить. Не могла позволить скорбеть, держать свою любимую тётушку на этой грешной земле, в этой злополучной квартире из-за своей прихоти. Не этого бы она хотела для своего самого близкого человека.
После глубокого вдоха, сердце сделало кульбит, а в голове зазвенело.
– А как она умерла?
И наступила тишина.
Слабая, как казалось, но глубокая, как кроличья нора, полная не высказанного. Она повисла в воздухе, стала давящей, пугающей.
Люда сразу почувствовала себя маленьким муравьём, загнанным под подошву человека.
– Чёрт его разберёт…
– Упала что ли…
– Застрелилась! Паф-паф!
– Да нет же! Провалилась! Провалилась! В прорубь.
– Какой же прорубь, скажите на милость?
– Самый обыкновенный! Прорубей не видели?
– Ну не осенью же!
– Так и не здесь же! В Мурманск поехала, а там такая осень!
– А что ж она там забыла?
– Где?
– Да в Сибири?
– Так она в Сибири была или в Мурманске?
– Чушь не порите. В Арктике она была. Поехала в поездку. Богачка чудная была.
– Что ж делала она в этой экспедиции?
– А что делают богачи в экспедиции? Коктейли попивают, да на людей смотрят.
– Да что ж вы такое городите, сударь? На пингвинов она поехала смотреть.
– Увольте, барышня. Всё это чушь! Никуда она не уезжала и не провалилась она вовсе! У любовника была.
– Мать честная… Да не может быть! Откуда у такой-то любовник?
– Да бывает и такое. А этот ловелас её…
– Подождите-подождите! Для любовника нужен муж. А муж-то у неё был?
– Да какая разница? Муж объелся груш. Важно то, что этот любовник-не любовник взял её и…
– Кокнул!
– Божечки!
– Да не просто убил. Вазой по голове-хрясь, а затем топориком-хрясь и по пакетам.
– Да не по пакетам! Сделал из неё мясо, да соседям раздал.
Уши вязли в болоте из слов, а глаза разбегались в попытке понять, кто и что вякнул. Да такой сыр-бор, что похоже на шум улья.
Голова пухла от попытки осознать происходящее, что больше походило на какой-то бредовый сон после нескольких рюмок. Все люди слиплись в какой-то неразличимый сгусток, похожий на мерзкую муху, из последних сил шевелящую конечностями.
С каждого бока в неё вцепились липкие и потные ручонки, своими когтями впиваясь в нежную кожу.
К горлу подступил комок желчи, что прорывался наружу желанием закричать, а глаза жгло так сильно, что пришлось их зажмурить.
В детстве было проще: зажмуришь глаза – и ничего нет. Ни тебя, ни ругающихся взрослых, ни холодной и молчаливой дворняжки. Ничего. Пустота.
Люда закрыла глаза.
Раз-два, и как в детстве принялась считать до десяти, а затем губами молить. Молить прекратить эти мучения, это всё. Просто долго и усердно верить в то, что всё плохое рано или поздно кончится.
– За здоровье… А, Бог ты мой милостивый!
Крик разразил квартиру во мгновение ока, и все завопили вслед. Кто-то упал в обморок, кто-то застыл в изумлении, а окружение Люды – матрёшки, солдатик и свинка – кинулись к выходу.
К выходу, где в полном непонимании замерла женщина с чёрными как смоль волосами, бледной кожей и тяжёлым взглядом, проходящим по всему пространству.
– А что здесь, собственно, происходит?
И взор её пал на собственную домработницу, которая уже сняла панаму.
И всё вновь замерло.
