– Но ты знаешь, как спортсмены восстанавливаются после травм… А у тебя ни царапины… – уговаривал я Ингу, совершенно не ожидая таких аргументов. И вдруг к Никите пришло понимание того, о чём он не задумывался:
– Инга… Но ведь кроме всего, ты возвращаешься ко мне…. Ты никогда не любила меня?
Девушка пристально посмотрела на него, и её большие карие глаза показались Никите крупными зёрнами застывшего янтаря, в которых он увидел своё отражение. Он давно был весь там, внутри неё, он жил её стремлениями, её энергией. Их окутывала темнота, мир сузился до небольшого пятна на тротуаре, засыпанном сухими, мёртвыми листьями. Он подумал, что найти человека, в глазах которого можно увидеть своё отражение, трепет своих сокровенных мыслей и переживаний – большое счастье.
– Не любила, – ответила Инга, восполняя недосказанность, не успевшую разъясниться в их стремительной жизни.
Перед ним пролетели дни и бессонные ночи, когда он сначала тлел и медленно погибал от тоски по ней, потом с надеждой собирал Призму.
– Что же ты хочешь теперь? – спросил он, чувствуя себя совершенно опустошённым.
– Я хочу уйти туда, откуда ты меня вернул… Я уже умерла. А теперь мне предстоит сделать это ещё раз. Но я ушла в блеске славы… А теперь я никто… Кто мне поверит, что я не помню своего прошлого? У меня его нет… Есть у Инги, актрисы, от которой осталось тире между датами…
– Я готов уйти с тобой, только скажи, что ты любишь меня!
– Пойми, меня нет! Я призрак из твоей петли времени! Отпусти меня! Ты мне никогда не был нужен!
– Почему ты не сказала мне этого раньше? – сказал он, чувствуя, что его голос тает в темноте, как воск долго горевшей магической свечи, поддерживаемой невидимыми духами, которая теперь погасла и упала на холодный пол.
Пошатываясь, Никита вернулся в дом. Вдали стали слышны раскаты грома. Инга продолжала стоять на террасе.
Дрожащими пальцами Никита ввёл новые данные в Призму.
Он не смотрел, исчезла ли Инга и её чёрная лошадь… Это было невыносимо. Всё происходившее в созданной им петле времени показалось ему мучительным сном с нежеланным пробуждением.
Никита понял свою ошибку. Он сделал только петлю, в которой появилась Инга. Но дальше петли, целый год, всё шло своим чередом, без неё. Теперь она увидела, что ей некуда идти. А он не был готов решить эту задачу.
Пока Никита не сумел понять загадку времени, но был уверен в одном – Инга жива. Только находится она в другом времени. А он ей не нужен. Не нужен…
Но его продолжала терзать мысль о том, что Инга сказала эти слова так резко не от равнодушия, а зная, что в реальной жизни её время истекло. Не хотела, чтобы Никита мучился, словно из другого мира видела его страдания, вызванные неожиданностью её смерти.
Когда он вышел на крыльцо, ни Инги, ни лошади не было. Никита, как в трансе, вернулся в комнату, подошёл к столу и, схватив молоток, швырнул его в Призму. Осколки зеркал рассыпались по полу, провода заискрились, вспыхивая цветными огоньками. А он продолжал разбивать молотком своё творение, проклиная и сценариста, и режиссёра, и судьбу, и законы пространства и времени, и свои знания, пока совсем не обессилел и сидел на полу, с ненавистью уставившись на портрет Эйнштейна.
За окном бушевала непогода. Буря надрывалась, плача, как цыганская скрипка. И постепенно Никите пришла в голову мысль, что чёрная масть – не только цвет смерти, но и знак того, что жизнь, как бы ни была жестока, всегда несёт в себе частичку свободы. Тайна времени продолжала жить в нём, но теперь он знал, что исцеление приходит только через принятие правды.
Ночью начался ливень. Небо и земля, такие далёкие друг от друга, словно стали одним существом. Утром буря утихла. Ветер сглаживал гребни сизых туч, выпуская свет. Выглянуло солнце, и в его золотистых лучах живым жемчужным сиянием блеснула белая фарфоровая лошадка.
