Пригласила Аиша Анисиона к себе в дом. Накормила, чай крепкий заварила, с питомцами, кошечкой Тасей и собачкой Косей познакомила, хозяйство своё скромное по его просьбе показала. Завязалась между ними беседа дружеская. Про село, про жизнь, про себя она ему рассказывала - да с задором таким, что, казалось, век ни с кем, кроме книг (у неё много их было), не общалась, - а он упоённо речи её долгие слушал, будто книгу читал, и на бумаге вопросы, ответы да замечания разные, вроде: «красивый дом у тебя очень» или «в моём доме тоже картины есть», выводил, которые почти всякий раз – из любопытства большого – прочитывались ею ещё недописанные.
Туча лиловая дождём так и не пролилась: ветер пронёс её мимо. Сидели Анисион с Аишей у окошка: молча на небо, на деревья глядели, на козочку Ночку, на лужайке пасущуюся. А ещё можно было видеть с него иногда, как старик Джо по хозяйству управляется.
- Чаще всего, - говорила Аиша, - я сижу здесь. По полдня порою проходит вот так…
На что Анисион замечал:
- Одиночество и небольшое хозяйство позволяют свободное время.
- Это правда, - прочтя и не придав значения ошибке грамматической, говорила она. – Даже с тем, что есть, не всегда хорошо справляюсь. Порою хочется с головою погрузиться в какую-то другую жизнь, чью-то чужую… Наверное, и не сосчитать, сколько дней я мысленно с Джо провела. Некоторые люди на селе говорят, что своей жизни у меня нет… что с гибелью мужа я крест на себе поставила.
- По-моему, в этом свобода, - делился с ней своим видением Анисион.
Улыбнулась тогда Аиша (которая редко улыбалась), глядя на него, и сказала:
- Я как будто тебя знаю. Мы точно не были прежде знакомы?
Узнающему и удивлённому взгляду её молодец, обмакнув лишний раз перо в чернила, отвечал:
- Я мало что помню. Хотел бы тебя знать.
И этим вызвал у неё ещё одну улыбку незабываемую, чувств букет дивный отражающую.
Приготовила Аиша Анисиону постель засветло, видя, как устал он с дороги. Но наш путник отдыхать наотрез отказался:
- Нельзя мне спать. Молим ночью прийти может. Разве пойдёт он днём, когда люди на селе будут видеть? Только ночь. И, вероятно, эта. Далеко он не ушёл.
- Мы всё запрём. Внутрь без громкого звука ему не войти, да и вообще не войти. Ложись отдыхай, хотя бы немного поспи.
- Нет, - написал он, - я чую опасность. Сон только тревогу усилит.
И следом спросил:
- Почему он хочет убить тебя? Ты что-нибудь знаешь?
- Убить… - повторила Аиша потерянно. – Почему ты говоришь «убить»?
- Я лишь знаю, что какое-то чудище сказало ему сделать это. Может быть, никакого чудища не было. Оно могло присниться. Но Молим идёт сюда.
- Зачем я ему?.. Почему какой-то сумасшедший охотится за мной?.. – больше у самой себя, чем у Анисиона, спрашивала Аиша.
Анисион ждал, что она скажет ещё что-нибудь. Она долго ходила по комнате, поправляла какие-то вещи. Взяв на руки кошку, села и, поглаживая её, стала рассказывать:
- Как-то однажды я заболела, - но не одной из тех болезней, которым подвержены люди. Это было… так странно: я вдруг перестала ощущать землю под ногами, ходила, будто перемещалась по воздуху; не могла ничего делать ни по дому, ни по хозяйству: ни с того ни с сего стала бояться работы, дел своих повседневных… Можешь себе представить, - в этом месте Аиша почти рассмеялась, - можешь представить себе: работа, обычные дела являлись ко мне в образе жутких существ с толстыми ногами и длинными руками, преследовали меня, хотели сделать своей рабыней… Но через пару дней всё прошло. Единственное… какое-то время после недуга я жила с ощущением, что в моём доме кто-то есть, вернее, что есть какая-то другая, невидимая я…
Случилось это вскоре после того, как погиб мой муж и аккурат тогда, когда до села дошли слухи о войне между Галаметой и Озерией и о великом проклятии, которое-де наложено было на Галамету за её преступления. Кто-то внутри меня сказал (слова прозвучали как гром среди ясного неба): «Эта маленькая война – отзвук грядущей Большой войны. Все говорят только о проклятии Галаметы. Но откуда у него сила такая?! Подлинно, Проклятием всего рода человеческого является оно!»
Не так давно – перед возвращением Джо – странный недуг напомнил о себе… А может быть, нечто иное это было, ибо не теряла я ощущение, что по земле хожу, и работы не боялась… а только в бреду какое-то время пребывала, ну, и так… тяжело подниматься было… А потом Джо мне рассказал… про то, что в другом месте меня видел. Вот что приходит мне на ум. Не знаю, как это связано, и связано ли…
- Тот голос, что как гром в небе звучал, и есть чудище. Значит, оно настоящее. А Молим служит чудищу, - подвёл итог Анисион, внимательно рассказ её выслушав.
- Но зачем?.. Что не так со мною? Кто-то идёт убить меня… как такое может укладываться в голове?.. Мы точно не спим? - Но, не дожидаясь ответа Анисиона, который и не знал, что сказать, поставила точку в разговоре: - Ложись отдыхать. А то, коли человек этот не придёт, ты и завтра спать не сможешь. Ложись.
На сей раз спорить Анисион не стал.
Несколько раз за ночь вставал он, один раз во двор выходил: убедится, что не только в доме, но и снаружи тихо и спокойно. Кошка Тася, которая быстро за своего его приняла, повсюду за ним ходила, тоже как будто проверяя.
Наутро от яркого света проснулся. И сразу голос (больше, чем просто знакомый) услыхал. «Как же догадалась-то, что не сплю? Не успел ведь и глаза открыть», - с улыбкой подумалось ему.
- Я – во двор, по хозяйству справляться, а ты, Анис, лежи, всего лучше поспи ещё: полночи крутился.
Хотел было Анисион написать, что вместе с нею пойдёт, но бумаги под рукой не оказалось: на кухонный стол, за которым долго вчера с Аишей сидели, отнёс он её перед сном. А Аиша сказала и тут же за дверь вышла, напоследок улыбнувшись ему. То ли вскакивать и за нею бежать, то ли…
Остался в постели наш путник. Лежит – о вчерашнем дне думает: верится и не верится, что всё это с ним произошло, - в долгой череде дней ни для удивления, ни для радости места не нашлось (как и ему поначалу в доме отчем), а тут столько всего в одном уместилось, да, к тому же, в том, о котором больше всего тревожился он. Сперва музыка и старик Джо, потом Аиша… А теперь вот и новый день… с яркого света начался, с голоса, душу греющего, с ненавязчивых звуков жизни сельской, снаружи тихо доносящихся. Чувствует он: цель пути отпускает его, отчётливый, не дающий покоя образ Молима, – рассеивается. Как будто не может быть явью и то, и другое, как будто…
Тут дверь, слегка скрипнув, отворилась, и разом с ярким светом солнечным и криком петуха заливистым, в дом, словно в мысли Анисиона, мужик рослый вошёл. Вошёл спокойно и деловито, как к себе. И не верилось путнику нашему, и одновременно с ужасом верилось, что мужик этот не из здешних, что он и есть Молим, - в шляпе только, в кафтане чёрном и с большой бородою. На себя не похож, но ни с кем его не спутаешь.
- Здоров, Анисий! Да ты лёжуй: полночи спокуя себе не давал - меня дожидался да высматривал, глазастай, - надеяючись, шо не приду я. А я – полночи-то рядышком был.
Вскочил Анисион, штаны и рубаху быстро надел.
- Ну а теперича садись и послушай, шо сказати хочу. Да тока не дёргайся – выслушай сперва!
Послушался наш путник, взгляд на кинжалы свои бросив. Прав Молим в том, что следует спокойно вести себя с ним. Хотя какое тут спокойствие, когда тело само трясётся? Не прикажешь телу – надобно время, чтобы в себя прийти.
- Меж прочим, благодаря тебе адресок я сыскал. Улицой этой в карете проезжал аккурат, когда ты во дворе суседского дома музицировал, хе-хе. Оно, кабы не страсть твоя барабанити, глядиши, и не сыскал бы. Ну да ладно, хе-хе…
Вот шо… не убивца я и никогда им не был, в отличие от друга твоего: знашь, о ком говорю: все, почитай, о нём знают. Не велел Чернобог мне никого убивати - проверити меня решил он, сгожусь ли я в сыновья ему. Ты это... пока подумай над словами моими, а я водички попью.
Пошёл Молим на кухню за водой. Звонким лаем Кося там его встретила. Но тотчас упало что-то на пол, и прекратился лай... «Не убил же он её - еду, верно, бросил…» - сказал страху своему ненасытному Анисион и оголил один из двух кинжалов, двойником подаренных… Чудесны они – будто живые… Неужто на то, чтобы управляться с ними, умение не требуется? А коль требуется всё же, наверняка не обладает он им. Обхватил рукоять костяную… Но потом просто рядом кинжал положил. Рука предательски дрожала: с оружием или без, уверенность в себе, похоже, убавлялась только…
- Ну шо, подумал? – вернулся Молим – со стаканом воды и с бумагой, той самой, с помощью которой Анисион беседу с Аишей вёл.
- На шо Чернобогу кого-то убивати? Весь мир скоро ему принадлежати буде. Тот, кого чудищем ты называшь, о земле печется, о том, шобы злодейства совершатися перестали, которы, ежели скоротити, потому совершаются, шо люди в мёртвого бога, как в живого, верют и верваньями своими не совпадают.
«Неужто правду говорит? Нет, нельзя доверять ему. Коварен он», - подумал Анисион.
- Правду молвлю, а то как же, - пронзил взглядом его Молим. Шо, на бумаге написати хошь? Я и без слов – по лицу да по глазам твоим – пойму.
- Знати хошь, зачем пришёл я… Затем, шоб ответ свой Чернобогу дати и тебя взяти в ученики, коли согласье дашь и коли сам так решу.
- Да супокойся ты! – сказал он резко, видя, что Анисион пытается в окне Аишу высмотреть. – Трудится она. Молодец баба! Все, кто земле служат, хороши люди. И ты таким сможь стати.
Заходил Молим взад-вперёд по комнате – неторопливо, половицами скрипя, как бы свой ритм молодцу задавая; бумагу его аккуратно сложил и в карман спрятал, на котомку его поглядел, на полу подле кровати стоящую.
- Плохо ты меня знашь… но хорошо, шо за мною пошёл. Нам теперича, может статися, по пути… Кто ты мне, Анисий, по-твоему?.. Опосля того, как я на мамке твоей оженился... То-то, отец я твой, - ибо думаю, не поздно ешо из тебя человека делати. Никогда-то сына у меня не было и ужо иного, окромя разве шо тебе, не буде. И сыном, и учеником можешь ты мне стати – всё в руках твоих. И, когда мир меняться начне с приходом Чернобога (а он ужо меняется), выживем мы на нашем островке, в мамкином доме то бишь, - и не тока выживем, но и тот разум, который ноне имеем, сбережем. А опосля перемен всех смотрителями мира чернобожьего станем – пасти стада человечьи, хе-хе. Остальное потом узнашь. Пока даже я всё не знаю.
Сказав, перестал ходить Молим, на табурет сел, шею взмокшую платком вытер (вспотел, хоть в доме прохладно было). Анисион же, напротив, с кровати встал и, вопреки страху, к двери двинулся.
- Ты куда это, Анисьюшка?! – вмиг мужик в лице поменялся, и в руке его сталь сверкнула. При этом и у молодца кинжалы он заметил. – Лепше сядь. Думашь, вооружён, а в душе-то безоружен - я тебя наскрозь вижу!
«Теперь ясно, с каким намереним Молим пришёл; иначе зачем бы ему препятствовать мне и угрожать?» - отметил про себя Анисион. Но опять-таки, оказался прав Молим в том, что в душе безоружен он: уж точно не сможет
