прозвучало словно между прочим. Как нечто, само собой разумеющееся. Олеська кивнула, восприняв его совершенно как должное, и они продолжили прогулку с собаками, словно ни в чём и не бывало.
Но с того самого дня у Олеськи с дядей Сашей установились довольно-таки странные отношения. Говорили они с ним теперь исключительно только о любви, - все другие темы для разговора отпали как-то сами собой. Дядя Саша никогда не нравился Олеське как мужчина, - потому что, надо заметить, попросту не выдерживал сравнения с легендарным Александром Невзоровым и казался ей слишком слабым и безвольным. Но Олеське всё равно было интересно гулять вместе с ним, тем более, что он охотно признавал все её достоинства и преимущества перед ним, и это не могло ей не льстить. В какой-то момент Олеське даже показалось, что она по-своему влюблена в него. Не так, как в Невзорова, разумеется, - ради того она была бы счастлива жизнь отдать, - но, тем не менее, дядя Саша тоже стал ей немного дорог.
В принципе, на самом деле Олеська испытывала к нему нормальное и вполне естественное чувство дружбы, но в силу своей неопытности просто не могла ещё самостоятельно разобраться в своих эмоциях. Дядя Саша чем-то нравился ей. Она с удовольствием встречалась с ним. Она даже скучала по нему, и довольно сильно, когда они долго не виделись, и всерьёз расстраивалась, когда они ссорились. А ссорились они, в силу Олеськиного чересчур обидчивого характера, практически ежедневно. И каждый раз – из-за какой-нибудь несусветной глупости.
Например, однажды дядя Саша сказал Олеське, что каждое утро садится у окна, - а их дома стояли напротив, практически окна в окна, - и смотрит, как она встаёт с кровати, ходит по квартире в ночной рубашке, одевается… Поскольку на самом деле всё это происходило именно так, как он описывал, и голос дяди Саши звучал при этом необычайно искренне, то у Олеськи не было никаких оснований сомневаться в его словах. И она была оскорблена до глубины души и долго ещё не могла прийти в себя после этих его не совсем разумных признаний. Да, что и говорить, - в свои неполные четырнадцать Олеська была необычайно целомудренной девочкой.
Самое смешное заключалось в том, что, если бы кто-то сказал Олеське нечто подобное пару лет спустя, то она отреагировала бы на это совершенно иначе. С возрастом в её характере стали всё больше проявляться язвительность и злой сарказм, причём, надо заметить, по поводу и без повода. И в ответ на такие пространные, оскорбляющие её честь и достоинство рассуждения, она могла бы, пожалуй, лишь ехидно поинтересоваться: «Ну, и как я вам без одежды?..» А потом добавила бы мстительно, что подглядывать за молоденькими девушками – просто-напросто извращение, и, раз он регулярно этим занимается, то стоит серьёзно задуматься о том, способен ли он кроме этого ещё хоть на что-то?..
Кстати, рассказывая об этом, дядя Саша, по всей видимости, просто пошутил, не подозревая о том, какую бурю возмущения вызовут его слова в Олеськиной душе. По крайней мере, когда она напомнила ему об этом случае пару недель спустя, он совершенно искренне не мог понять, о чём она вообще говорит, а потом признался, что по утрам в это время он давно уже находится на работе. Но Олеська всё равно запомнила это оскорбление надолго…
Ссорились они с ним также и из-за того, что он каждую неделю на выходные уезжал в деревню, и Олеське в эти дни приходилось гулять одной. Это безумно раздражало её, потому что к тому времени она уже как-то привыкла к его обществу. И она совершенно искренне полагала, что он просто не имеет права бросать её в одиночестве.
Олеська много раз угрожала дяде Саше, что не будет больше ним разговаривать, и ругалась, и грозилась перестать с ним встречаться. Но всё было бесполезно. Дядя Саша делал то, что ему было нужно, не желая при этом считаться с её чувствами и эмоциями. Он просто стремился жить точно так же, как жил до встречи с ней, и не собирался ради неё отказываться от каких-то своих дел.
Увы, но эти поездки в деревню, похоже, были для него гораздо важнее внезапно вспыхнувшей поздней любви. Олеська прекрасно понимала всё это, и именно это осознание бесило её просто до безумия. Он желал получить от неё слишком много, но при этом сам не считал нужным хоть немного поступиться своими привычками.
Уже гораздо позже, став взрослой, Олеська поймёт, что дядя Саша в этом плане был совершенно не оригинален. В её жизни появится ещё немало мужчин, которые на словах будут клясться и божиться, заверяя её в своей неземной любви, но при этом даже и не попытаются на деле хоть чем-то пожертвовать ради любимой женщины. Просто, видимо, такова мужская натура, и относиться к этому нужно, как к должному. Но всё это Олеська поймёт ещё только много лет спустя. А пока она просто чувствовала себя несчастной и брошенной в угоду каким-то там дурацким нелепым прихотям и не желала смириться с таким положением вещей.
Мик с возрастом стал ещё более добродушным, - под стать своему хозяину. Когда Олеськи не было рядом с ними, они оба всегда были окружены маленькими детьми, которые в них, похоже, души не чаяли. Олеську это тоже бесило просто до истерики, потому что она воспринимала это, как некую разновидность измены. И она не понимала, почему дядя Саша, готовый целыми днями без устали говорить о своей пламенной любви к ней, не может хотя бы ради неё избавиться от толпы этих визжащих прилипал?..
А может быть, она просто ревновала?..
Признаться честно, Олеське гораздо больше нравились прежние отношения с дядей Сашей. На протяжении многих месяцев их связывала действительно чистая и безмятежная дружба, и теперь она очень сожалела о тех временах. Новая фаза странных непонятных отношений, так невзначай навязанная взрослым мужчиной девочке-подростку, не сулила, в общем-то, ничего хорошего для неё. Кроме того, даже при наличии такой буйной фантазии, которой обладала Олеся, ей необычайно трудно было представить сорокалетнего мужчину в роли своего пылкого возлюбленного. Ну, что уж тут греха таить, - никак не тянул он на принца на белом коне!.. И Олеське хотелось бы, чтобы они снова стали с ним просто друзьями. Но ей никак не удавалось вернуть те прежние безмятежные деньки. Время вспять не поворотишь. Олеська, против своей воли, нечаянно сделала слишком резкий скачок во взрослую жизнь, и отступить теперь на несколько ступеней назад было попросту невозможно.
В принципе, она просто запуталась во всех этих хитросплетениях судьбы и не могла самостоятельно разобраться в своих чувствах. Кроме того, она по-прежнему боготворила Невзорова и ждала письма от Ирины Александровны. И Олеська даже и сама-то не понимала толком, как во всё это вписывается дядя Саша. Но, с другой стороны, так просто вычеркнуть его из своей жизни она тоже теперь уже не могла. Ей понравилось ощущать себя любимой, - даже если в роли страстного возлюбленного выступал невзрачный сорокалетний мужичонка. Она хотела, чтобы ею восхищались. А других подходящих кандидатов на эту роль, за исключением дядя Саши, пока не наблюдалось на горизонте.
Эти непонятные почти любовные отношения одновременно и внушали Олеське отвращение, и затягивали. Словно в омут. И она пока не могла даже предположить, во что всё это в конечном итоге может вылиться.
К счастью, в середине лета пришло ещё одно письмо от Ирины Александровны. И Олеськины мысли потекли в совершенно ином направлении, отличном от прогулок под луной с престарелым – на её взгляд – поклонником. И это произошло как нельзя вовремя, надо заметить. Пока она ещё не успела насовершать глупостей, на пути к которым давно уже стояла.
«Здравствуйте, дорогая Олеся!
Здравствуйте, дорогой друг!
Я очень обрадовалась Вашему письму, - не то меня не оставляло чувство вины. Слава Богу, Вы не сочли бесцеремонностью мой поступок, слава Богу, моё письмо Вас обрадовало, а не обидело! Впрочем, честно говоря, я и не сомневалась, что Вы всё поймёте верно, - Вы – человек умный и благородный. А что Вы «наша» навсегда, что бы ни случилось, это мне было видно сразу, - в таких случаях я не ошибаюсь. Работаю ведь с людьми, да и прежде, до «Секунд», у меня была возможность общения с «богатейшим человеческим материалом».
Вот таким образом подбираюсь к ответу на Ваш вопрос, точнее, просьбу, - написать о себе. Я уже писала, что мне сорок лет, поздней осенью будет сорок один. Коренная петербуржка, Бог знает, в каком поколении. Образования два: филфак Университета и потом – кафедра искусствоведения Академии художеств. Но диплома я там не защищала, поленилась, - зато у меня есть дивная вторая специальность, для Питера отличная, - историк архитектуры. Оба эти образования я получила вечерним и заочным способом, всё время по окончании школы работала. С восемьдесят второго и до весны прошлого года была сотрудником, - а поначалу экскурсоводом, - в Исаакиевском соборе. Этот храм, один из самых прекрасных в мире, я люблю, Олеся, с детства. А так как я верю в Бога, то моей давней надеждой было увидеть его не музеем, а снова собором, увидеть в нём службу. В прошлом году перед Пасхой надежда появилась, но дирекция музея «приняла меры» - срочно и без всякой нужды соорудили в зале леса, алтари оказались закрыты, и… Словом, я тогда вступила в борьбу с дирекцией, чтобы добиться этой самой пасхальной службы. Газеты, общественные организации помогать отказались… Помогли «600 секунд». Правда, первая служба в Исаакии состоялась только летом, и из собора мне пришлось, в конце концов, уйти… Так я и познакомилась с Александром Глебовичем, мы стали друзьями, а потом он предложил мне у него работать. Я, впрочем, уже и до этого, как могла, помогала «Секундам».
Написать о Командоре сложнее, чем о себе, потому что он мне дорог, и я боюсь быть необъективной, ведь он, реальный, намного лучше любой идеализации, - со всеми своими недостатками. Он – настоящий человек, таких очень мало…
Через месяц с небольшим ему будет, - исполнится, - тридцать три года (тюфу-тьфу). Он тоже коренной петербуржец. И образование у него тоже филологическое. А судьба… Может, Вы что-то где-то читали о нём, или интервью какие-либо видели? Там, впрочем, мало о нём. Занимался с семи лет конным спортом, - тут и любовь к лошадям, и смелость безумная выход находила, и одиночество как-то гасилось, верно. Отца не было, мама… а впрочем, тут уж «не суди», - ничего плохого не знаю, знаю, что мало было любви. Потом церковный хор, мечты о монашестве. Не получилось, - женился. Развод и всё остальное было много позже. Работал много, кем. Но осознал себя «в деле», в мужском деле, когда стал каскадёром в кино. Его былые знакомые-каскадёры до сих пор считают, что равных ему почти не было. Потом на одной из съёмок – несчастный случай, тяжёлое увечье, два с половиной месяца в больнице, и… Всё. Он говорит, ему казалось, что настоящая жизнь кончилась. Снова началась во всей полноте её, эта самая настоящая мужская жизнь, - знаете когда? В январе этого года, в Вильнюсе. Мало кто знает, как знаю я, что пришлось пережить Александру Глебовичу в эти часы, в эти дни… Не только о смертельной опасности я говорю сейчас, - но ведь тогда, делая «наших», Саша вступил в противостояние, самое жестокое, самое отчаянное, беспощадное. Он
