хотелось бы тоже быть рядом с ним, помогать ему выполнять его работу, по возможности стараться облегчить его жизнь. Ей тоже было бы безумно больно видеть его страдающим. Но она не хотела жалеть его. А своими письмами Ирина Александровна, казалось, добивалась от неё именно этого…
Эта женщина писала о нём так, словно он был, по меньшей мере, новым Иисусом Христом, тогда как сама Олеся видела в нём, в первую очередь, всего лишь живого человека. И при этом она вовсе даже и не желала, чтобы он был Богом. Он нужен был ей живым, реальным, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А Ирина Александровна, похоже, поклонялась какому-то далёкому и недоступному божеству…
Честно говоря, Олеська тогда даже немного запуталась, не совсем понимая, что из них был наивной восхищённой четырнадцатилетней девчонкой, а кто – взрослой, умудрённой годами сорокалетней женщиной?..
Ирина Александровна написала, что нет несчастной любви, - есть несчастные люди… Да, в сорок лет, когда за твоими плечами полжизни, легко так говорить!.. Но когда тебе всего лишь четырнадцать, когда ты мечтаешь о сказочно-прекрасной любви и твёрдо веришь, что впереди у тебя ещё целая жизнь, - каково было так думать?.. И при всём этом просто немыслимо было на тот миг осознавать, что любовь может быть неразделённой. В четырнадцать лет при одной только мысли об этом можно просто лечь и умереть…
Олеся была на тот момент ещё слишком молода, чтобы понять высокий смысл патетических рассуждений своей взрослой подруги. Она желала всего и сразу, и даже мысли при этом не допускала о том, что какие-то её мечты могут не исполниться.
Воспользовавшись просьбой Ирины Александровны «иногда писать нашему Командору», Олеся отправила ему уже два или даже три письма. Они были самые обыкновенные, не особенно умные и далеко не оригинальные, написанные с одной лишь целью: хоть как-то немного поддержать дорогого для неё человека. Ведь это действительно было на тот момент единственное, что она вообще могла для него сделать. Ну, а поскольку Ирина Александровна пообещала «запомнить подчерк и передать», то Олеська, не удержавшись, спросила её, не знает ли она о дальнейшей судьбе этих писем? Естественно, под этим вопросом подразумевалось очевидное: получил их Невзоров или же нет, - просто Олеська не решалась пока ещё называть вещи своими именами. Но на этот свой вопрос она так никогда и не узнала ответа.
Впрочем, на тот момент, помимо чисто мифических проблем с её гипотетическим возлюбленным, у Олеськи была вполне обычная нормальная реальная жизнь. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Её совершенно немыслимый роман с дядей Сашей продолжался. Но эти их отношения казались ей какими-то ненастоящими. Олеся просто словно наблюдала за ними обоими откуда-то со стороны и ожидала, чем же всё это закончится. А конец, как она предчувствовала, был уже далеко не за горами.
Поначалу дядя Саша вёл себя, как настоящий джентльмен. Он не требовал от Олеськи ровным счётом ничего, и её на том этапе это вполне устраивало. Правда, некоторое время спустя, он начал уговаривать её гулять с собаками далеко за городом, в посадках, где они могли бы беспрепятственно обниматься и пару раз даже поцеловались. Признаться честно, целоваться с ним Олеське было по-настоящему противно, но всё-таки на тот момент отказывать ему почему-то не хотелось. Её словно что-то тянуло туда, подальше от людских глаз, хотя она и осознавала при этом, что играет с огнём. Но она почему-то искренне была уверена в том, что он никогда не причинит ей зла, так что, даже когда он начал слишком уж распускать руки, она всё равно не могла удержаться от этих их дальних прогулок.
Не известно, куда вообще могли бы завести их его несдержанность и её любопытство, но, видимо, Господь Бог хранил её. И вскоре их отношения как-то сами собой сошли на нет.
Началом конца явилось то, что через некоторое время дяде Саше вдруг стало мало такой вот тихой безответной любви, допускающей только некоторые вольности, - да и то лишь тогда, когда у Олеськи было соответствующее настроение, а это, при её вредноватом противоречивом характере, случалось совсем нечасто. И он стал требовать от неё взаимности. Но Олеська на тот момент даже и сама-то толком не могла разобраться в своих чувствах. С одной стороны, он вовсе не был ей безразличен. Более того, он даже нравился ей в какой-то степени и был интересен, - просто как человек, немало повидавший в жизни, разумеется, а не как мужчина. Но, с другой стороны, на самом деле Олеська пока ещё была слишком взбалмошной для каких бы то ни было серьёзных отношений, и всегда испытывала некоторое презрение к своему поклоннику, порою граничащее почти с отвращением. Увы, но дядя Саша, к сожалению, был совершенно не таким, каким романтично настроенная Олеська желала бы видеть своего избранника. И дело тут было даже и не только в возрасте, хотя двадцать пять лет разницы – это вам, разумеется, совсем не шутка. Но её останавливало другое.
Олеся очень часто задавала себе вопрос о том, возможна ли любовь без уважения? Для неё эти чувства в тот момент были очень плотно переплетены. Олеся безумно уважала Невзорова за то, что он делал. И она любила его. Да, как ни смешно вообще упоминать сейчас об этом, как бы нелепо это ни звучало, - но тогда для неё это действительно было любовью. Безграничной любовью, почти с полным самоотречением и растворением в идеях и стремлениях другого человека.
Но она никогда не испытывала ничего, хоть отдалённо напоминающее уважение, по отношению к дяде Саше. Так могла ли она тогда любить его?..
Можно ли оскорблять любимого человека? Допустимо ли издеваться над ним, играть его чувствами, надсмехаться над ними?.. В принципе, надо признаться, такое поведение было Олеське никогда не свойственно, - ни в тот период, ни даже позже. Дядя Саша был единственным, к кому она так относилась, и он, надо заметить, был сам виноват в этом, потому что именно он сам, своими словами, поступками и манерами, - да и всем своим поведением, - спровоцировал у Олеськи такой вот необычный защитный рефлекс. И она, попросту скрывая свои истинные переживания и чувства, - чтобы не показать ему свою истерзанную, разрываемую на части немыслимыми противоречиями душу, - не стесняясь, издевалась над ним изо дня в день, как никогда уверенная в своей полной безопасности и безнаказанности.
На самом же деле ей было очень даже жаль его. Чисто по-человечески. Ведь она хорошо знала тогда, что такое безответная любовь. Она сама была в то время очень несчастна, и ей вовсе не хотелось бы причинять такую же боль кому-то другому.
Но сам дядя Саша, как это ни странно, несчастным вовсе даже и не выглядел. Признаться честно, больше всего Олеську в данной ситуации удивляло именно то, что он относился ко всему как-то слишком уж по-философски. Для Олеськи любить – означало жить. И, если бы человек, которого она любила, категорически сказал бы ей, что она ему не нужна… Нет, конечно же, она не повесилась бы с горя, - по крайней мере, она искренне верила в это или же просто тешила себя такой иллюзией, - и даже не умерла бы от отчаянья. Наоборот, Олеська твёрдо была уверена в том, что внешне постаралась бы и дальше жить так, словно ничего страшного с ней не произошло. И всё-таки она не могла на все сто процентов знать, что ей это удастся, и поэтому ей страшно было даже подумать о чём-то подобном.
А дядя Саша относился ко всему этому совершенно спокойно. И Олеська прекрасно осознавала, что, несмотря на все его слова о вечной любви, он замечательно сможет прожить и без неё. И это, наверное, было для неё самым обидным, потому что она-то сама на самом деле привязалась к нему довольно серьёзно, а его взгляды на жизнь изначально лишали их отношения какого бы то ни было смысла.
Но самое удивительное для Олеськи заключалось в том, что он сам, похоже, искренне был уверен в том, что она его любит. Олеся не понимала тогда, что это, - тупая стопроцентная уверенность в себе и в своей собственной неотразимости или же просто типично мужское самомнение?.. Но сам дядя Саша, похоже, вовсе даже и не сомневался в своей способности без труда заставить четырнадцатилетнюю девчонку потерять голову от страсти. Но вот тут-то он ошибался. Всё, что делала Олеська, она делала совершенно осознанно, - и вовсе не от безумной любви, а из вполне естественного любопытства. Она была уже достаточно взрослой для того, чтобы слишком хорошо осознавать, что конкретно он хочет от неё. И, увы и ах!.. – но на самом деле всё это не производило на неё ни малейшего впечатления.
Правда, некоторое время они с ним ещё продолжали встречаться, - скорее, уже просто по инерции, потому что Олеська за долгие месяцы привыкла гулять вместе с ним, а не в полном одиночестве, - но при этом их отношения постепенно начали портиться. Его настойчивость, граничащая с отвратительной назойливостью, стала всё больше и больше раздражать Олеську, и она в ответ начала вести себя с ним подчёркнуто равнодушно. С ещё большей прохладцей она стала относиться к их совместным прогулкам за городом, «вдали от любопытных глаз», а если дяде Саше всё-таки и удавалось уговорить её на это, то она демонстративно старалась держаться от него на безопасном расстоянии, - подальше от его надоедливых рук, уже не вызывающих у неё ничего, кроме отвращения.
Но, если Олеська всерьёз рассчитывала огорчить или расстроить его всем этим, то это было совершенно напрасно. Он абсолютно никак не реагировал ни на её отчуждение, ни на её холодность и раздражительность по отношению к нему. Казалось, всё это его ничуть не трогало. Но где-то в самой глубине Олеськиной души, несмотря на всю её внешнюю браваду, всё ещё тлел какой-то крохотный любовный уголёк, и поэтому её саму чуть ли не до слёз злило его спокойствие. При виде него она попросту терялась и бесилась всё больше и больше, постепенно полностью утрачивая всякий контроль над собой. Он же в ответ становился всё более равнодушным и спокойным. И так могло бы продолжаться до бесконечности…
Но вот настал момент, когда его поведение окончательно перестало нравиться Олеське. И тогда она поняла, что все чувства, - если даже таковые когда-то и были, - ушли безвозвратно, и он действительно стал ей совершенно безразличен. Крошечный росточек намечающейся любви, так и не сумев толком взойти, погиб от недостатка тепла и света. И, осознав, наконец, всё это, Олеся безапелляционно заявила этому своему на редкость странному кавалеру, что больше между ними никогда ничего не будет, кроме дружбы, - если в их ситуации она вообще возможна. К её невыразимому тайному огорчению, он в ответ лишь равнодушно пожал плечами, внешне совершенно никак не отреагировав на её слова. Казалось, всё это его ничуть даже и не задело…
Правда, пару недель они с ним ещё встречались, поскольку гулять одной с собакой Олеське было неимоверно скучно. Но с каждым днём он раздражал её всё больше и больше, а лицемерить и скрывать свои чувства она, к сожалению, так и не научилась. И однажды они с ним в очередной раз крупно поссорились. Это был конец.
А некоторое время спустя, пропал его Мик, и они вообще перестали с ним видеться.
Правда, попозже, примерно где-то через год, Олеся
