всё-таки уловила, и она ей очень не понравилась.
Конечно, Олеська давно уже поняла, что её кумир далеко не для всех является идеалом, но лишний раз убедиться в этом было для неё весьма болезненно. В своей наивной душе она давно уже возвела его в ранг святого и не желала смириться с тем, что остальные почему-то отказываются воспринимать его точно так же. Олеся не в силах была поверить ни одному дурному слову, порочащему её героя. В её глазах он был совершенством. И она заранее уже ненавидела каждого, кто отказывался это признать.
Отсутствие письма от Ирины Александровны обеспокоило её, но пока ещё не слишком сильно. Решив, что, в связи с непредсказуемыми событиями в стране, оно могло попросту затеряться, Олеська, недолго думая, написала ей ещё раз. «Секунды» к тому времени уже вышли из отпуска, но передачу пока вели какие-то молоденькие девчонки. Вели они её, надо заметить, ужасно плохо; постоянно смущались и путались, и Олеська смотрела на всё это почти с отвращением, недоумевая, кто вообще мог выпустить в эфир этих пустоголовых дурочек. У неё даже мелькнула тщеславная мысль о том, что она сама, доведись ей вести передачу, смогла бы сделать это гораздо лучше.
По простоте душевной, не подозревая ничего дурного, она даже спросила у Ирины Александровны, кто они такие…
А буквально через день после отправки письма передачу «600 секунд» закрыли. Олеська была просто убита. Ведь ей так и не удалось увидеть Александра Невзорова после такой долгой разлуки хотя бы краешком глаза… Олеська безумно переживала и благодарила Бога только за то, что он свёл её с Ириной Александровной. Пусть это была совсем тоненькая ниточка, грозящая в любой момент оборваться, - но всё же это было лучше, чем совсем ничего…
К счастью, на этот раз все её тревоги оказались преждевременными. Уже через несколько дней передачу снова открыли, а в сентябре ей, наконец-то, пришло долгожданное письмо от Ирины Александровны.
«Здравствуйте, дорогая Олеся!
Ради Бога, простите, - я просто-напросто забыла отправить Вам прошлое письмо. Оставила его на столе и обнаружила совсем недавно… Слишком велико напряжение, слишком трудно, слишком сконцентрированы воля, силы только на одном… Только на одном стремлении – всё это выдержать. Боюсь, я и сегодня напишу Вам очень сумбурное письмо…
Передачу нашу закрыли. Закрыли без юридических обоснований, просто так «за всё хорошее»… Сейчас открывают, после митингов, скандалов, демонстраций, тысяч писем поддержки. Но руководство телерадио сменилось, у власти теперь ярые враги Командора, и я не знаю, не станет ли наш сегодняшний выход в эфир последним. Хочется верить, что не станет, что и на этот раз Командор найдёт в себе силы бороться, хотя сейчас его будут травить и унижать во сто крат сильнее… Последние дни не могу на него смотреть, - его глаза тонут в коричневых кругах, губы как бы сведены болью, и я боюсь разрыдаться, когда нужно говорить бодро и уверенно…
Что касается «путча». Конечно, это был спектакль, в этом ни у одного умного человека нет никаких сомнений, спектакль, где одни марионетки явились провокаторами, а другие – подставными пешками; а за всем этим стояли те, кому выгодно было довести народ до полного осатанения, выгнать его на площади, внушить страх перед несуществующим врагом и животное преклонение перед «спасителями», теми, кто накормить, одеть, вразумить народ не сумели, страну погубили, зато одолели «марионеток-путчистов» и утвердили демократию, - а точнее, власть необольшевиков, такую же, если не более реакционную, как власть семнадцатого года. Приём, знакомый со времён поджога Рейхстага… Мерзко и страшно. Не знаю, поймёте ли Вы то, что я сейчас скажу, - при воспитанном в нас всех искажённом исторически-культурном восприятии Родины понять это трудно… Скажу Вам только одно, что России, нашей великой, горькой, жестокой и любимой России нет больше, - они убили её. Может быть, ради таких, как Командор, - если есть ещё такие! – Господь простит нас, и Россия ещё возродится, соберётся из лоскутьев, на которые её растерзали, обретёт новое дыхание… Может быть, нет, даже, наверное, Вы до этого доживёте. Может быть, - о если бы!.. – доживёт Саша…
Вот так.
Я рада, что за границей Вам понравилось. Отдых, это хорошо. И хорошо, что Вы ещё не понимаете, как это страшно, когда всем весело. Это значит, что на немногих плачущих никто не посмотрит, что сытость и благодушие заменят людям жажду и доброту. Впрочем, слава Богу, что они улыбаются! Каждому своё. Но именно теперь, когда наш очумевший, отупевший народ совершил самый страшный из своих грехов, я чувствую бесконечную неразрывность мою с ним, и развалины России мне дороже самых прекрасных городов мира.
Простите за такое письмо, дорогой наш друг. Я напишу потом больше и лучше, а сейчас писать нет уже ни времени, ни сил.
Храни Вас Бог!
До свидания. Пишите.
Ирина Александровна».
Прочитав это письмо, а точнее, его конец, Олеська почувствовала себя круглой дурой. Просто беспросветной идиоткой, не сумевшей оправдать возложенные на неё надежды. Она безумно испугалась, что своими словами разочаровала Ирину Александровну, и теперь та в душе будет о ней совсем иного мнения, нежели прежде…
А вся её страшная вина заключалась в том, что она рассказала ей о своей поездке в Польшу и поделилась своими впечатлениями. И, как оказалось, не угадала…
Олеська написала ей о том, что произвело на неё в Польше самое большое впечатление. И это были вовсе не прилавки магазинов, набитые всякой всячиной, от которых не могли оторваться другие дети, не видевшие дома ничего подобного. Олесю же, в первую очередь, поразили люди, - счастливые, улыбающиеся люди, которые, казалось, не ведали ни бед, ни несчастий. Она с открытым ртом смотрела на польских детей, вместе с которыми они отдыхали в этом лагере, - на весёлых, совершенно раскованных малышей, в слишком яркой на российский взгляд, но красивой одежде, не знающих ни проблем, ни комплексов. На их фоне русские дети выглядели забитыми, неуклюжими, ни ступить, ни молвить не умеющими. И Олеську действительно до глубины души поразило это их всеобщее счастье и благополучие, и она не удержалась, чтобы не написать об этом Ирине Александровне. А теперь её осудили за этот её, как оказалось, совершенно неуместный, – тем более, в такой момент, - восторг и попытались убедить в том, что вот это-то как раз и есть неправильно. И Олеся просто растерялась, не зная, чему верить: то ли тому, что она видела собственными глазами и слышала собственными ушами, то ли тому, о чём говорила Ирина Александровна. За несколько прошедших месяцев она уже привыкла доверять этой женщине на все сто процентов. Но ведь и собственная интуиция её ещё никогда не подводила…
Кстати, при всём этом Олеся вовсе даже и не думала идеализировать поляков. Напротив, она убедилась на своём собственном примере в том, что они действительно не способны, в какой-то степени, воспринимать всё так же близко к сердцу, как мы, русские. В те дни, когда в России произошёл «путч», администрация лагеря, - взрослые, вроде бы, разумные люди, - совершенно искренне не могли понять, почему русские дети такие странные: не скачут, не веселятся и не ликуют, как их польские сверстники. Вместо этого они почему-то бродили по территории лагеря с тоскливым видом или даже плакали… И, несмотря на все разъяснения русских воспитателей, поляки так и не поняли, почему война в России должна так сильно отразиться на настроении русских детей, находящихся в данный момент в Польше?.. Ведь в Польше-то войны нет, - говорили они, - и в ближайшее время не ожидается…
Но, с другой стороны… В Польше действительно всё было как-то так легко и просто… Люди были вежливы, воспитаны и дружелюбны. А Олеська так уже устала от нашей русской грубости, озлобленности на всех и вся, жестокости, неустроенности… И она уже просто не была уверена в том, что на самом деле лучше. Как написала Ирина Александровна, - и с этим она искренне вполне готова была согласиться, - каждому своё…
Это письмо действительно было самым запутанным и непонятным из всех писем этой женщины. И Олеська даже непроизвольно укорила её за это в душе, возмущаясь про себя из-за того, что она не сумела написать всё это чуть проще, нормальными словами, по-человечески. И самая большая проблема заключалась в том, что она так и не смогла толком объяснить Олеське самое главное, - то, что не сумела понять она сама. Несмотря на обилие самой разнообразной информации в газетах и на телевидении, Олеся не в силах была уловить смысл того, что произошло в нашей стране. И она обратилась к Ирине Александровне именно с просьбой объяснить ей, что всё это означает?..
А она лишь написала Олеське, что это был спектакль с марионетками в главной роли. Но такая формулировка, надо признаться, ни на шаг не приблизила её к пониманию истины. Она так и не уразумела самого главного: кто же поставил этот достаточно бездарный спектакль?.. Путчисты ли так «пошутили», на досуге разыграв народ, Горбачёв ли постарался, Ельцин ли заварил всю эту кашу?.. Кто из них был виновником всего происшедшего? На ком лежит ответственность за случившееся? Кто был сценаристом и режиссёром, кто – умелым актёром, а кто – куклой-марионеткой?.. Вот что конкретно интересовало Олесю на тот момент. И понять это казалось ей очень важным.
Но, увы, как раз этого Ирина Александровна так и не смогла ей объяснить.
А кроме того, Олеська вдруг осознала, что ей совсем не нравятся фанатичные рассуждения Ирины Александровны о самом Невзорове. В её письмах он представал пред ней прямо таким героем-мучеником, спустившимся с небес, чтобы защитить бедный обездоленный русский народ. В какой-то степени это не могло не восхищать Олеську, но одновременно, как ни странно, это вызывало у неё жалость. А жалость и любовь в её понятии были тогда абсолютно несовместимы.
Олеся, с мудрой высоты своих четырнадцати лет, рассуждала несколько иначе. Она не желала жалеть своего героя. Она полагала тогда, что можно переживать за него и с ним, можно страдать, сочувствовать, - но не жалеть. Жалеют нищих, сирых, убогих, обездоленных да Богом обиженных. Жалеют тех, кто уже не способен вызывать в людях никаких других чувств. Но нельзя жалеть мужчину, которого любишь!
Естественно, Олеська слышала и раньше, будто бы на Руси считалось: жалеет – значит, любит. И она даже согласна была с этим, потому что, по её понятиям, в этом смысле данное слово имело совсем другое значение, хотя она едва ли смогла бы точно объяснить эту разницу. Просто, например, ей было жаль дядю Сашу, который так и не изведал в своей жизни настоящей любви. Она даже встречалась с ним, - разумеется, только из жалости, - чтобы он мог хоть краешком глаза посмотреть на то, чего так долго был лишён. Но в том, что касалось Александра Невзорова, дело обстояло совершенно иначе. Здесь любая жалость была, на её взгляд, просто оскорбительна и даже кощунственна. В её представлении Невзоров был Мужчиной с большой буквы. Настоящим Мужчиной. Он сумел добиться в этой жизни очень многого, и, как полагала Олеська, должен был вызывать у окружающих его людей разные чувства: и любовь, и ненависть, и ярость, и восхищение. Ей безумно
