навеки обрёк себя на «меньшинство», на ненависть, на непонимание тех, кто сейчас, в нашем сошедшем с ума мире, считается и называется лучшими, передовыми… Он знал, что его ждёт. И тогда, в тот январский вечер, совершил подвиг. Мне было страшно. Я знала, что они с ним сделают, что будут делать…
Что ещё о нём? Он живёт в самом центре исторического Петербурга, в небольшой квартирке на четвёртом, последнем этаже. С ним живёт наш редакционный «подарочек» - чёрный кот Ландсбергис. Его нам подкинули крохотным котёнком, как раз после поездки ребят в Вильнюс. Сейчас это чудо – большущий котяра, с красивыми ярко-зелёными глазами. Командор делится с ним тушёнкой и шпротами, а мы все приносим для него то молоко, то творог, - кто что достанет…
Всё пишу о чём-то внешнем, но как опишешь душу, тем паче, такую высокую, детски чистую, усталую, отважную?.. Вы правы, Олеся, каждое его слово – правда, он просто не умеет лгать, он не смог бы, если бы и захотел. Уважение Ваше к нему заслужено, его нельзя не уважать.
А любить… Не знаю, смею ли давать советы, но всё-таки посоветую. Олеся! Не отвергайте любви, не чурайтесь этого слова, если чувствуете, что любите. Несчастной любви не бывает, бывают несчастные люди, а любовь, даже неразделённая, всегда счастье, и высшего счастья на земле не дано.
Может быть, это жестоко так писать, - жизнь одна, и можно ли губить её, тратить на мечты, на неосуществимое? Можно ли любить, не надеясь на ответное чувство? Это сложно решать и за себя-то, а за другого… Но разве не лучше любить достойного, чем иметь недостойных?..
Олеся, Вы честны со мной, и было бы подло с моей стороны не быть столь же честной. Я люблю Сашу. Что бы ни случилось, я не пожалею об этом. А наши отношения странны и прекрасны. Мы – близкие друзья. И знаем это. И при этом зовём друг друга на «Вы» и по имени-отчеству, в этом – своеобразная уникальность нашего отношения друг к другу, мы подчёркиваем, сколь много уважения, сколь мало случайности и панибратства в нашем дружестве. При этом Саша знает, что я его люблю, хотя мы никогда не говорили об этом. Но это ясно. И, как видно, уважает моё чувство равно, как уважает меня… Может быть… А впрочем, не знаю!
Этим признанием, между прочим, я отдаю себя в Ваши руки. Если он узнает, что я треплюсь о своей любви к нему, он перестанет меня уважать, а потерять его уважение для меня смертельно.
Впрочем, работаю я в «Секундах» не из-за этого. Я люблю эту работу безумно, живу в ней, и, понимая это, Командор видит во мне не просто личного друга, но и одного из лучших своих бойцов.
Вот видите, какие странные слова, какие признания… Надо прожить большой кусок жизни, чтобы научиться отдавать, не требуя возврата, и быть счастливым, отдавая, ничего за это не беря.
Если чувствуете, что любите, любите! Вокруг Командора – океан злобы, и, чтобы его защитить, нужен океан любви. Ну, если будет судьба Вам полюбить кого-то другого, - и полюбите, никуда это не уйдёт. Но сейчас ему так нужно, чтобы о нём молились!
Не сочтите всё это экзальтацией или истерикой. Характер у меня мужской, твёрдый, как сталь, я ничего не боюсь, - если дело касается лично меня, - и сил у меня много. Я тоже очень люблю жизнь и умею, как видите, быть счастливой. Но каждый мой день, - а работаю я часов эдак по четырнадцать ежедневно, - заканчивается ночной молитвой: «Господи! Спаси и защити его! Сохрани его, помоги ему! Дай ему сил! И дай мне, Господи, быть полезной ему, помогать, а не вредить!»
Я могла бы всего этого не писать и сохранить благородную дистанцию «мудрой старшей собеседницы». Но я так не умею, - во всяком случае, нельзя быть другом Командора и лгать.
Ещё раз спасибо!
И да хранит Вас Господь!
Если я Вас не разочаровала, - пишите мне. Буду рада Вашим письмам. И буду писать о наших «Секундовских» делах, насколько возможно, конечно.
У-у-у, письмище! Не надоело читать?
До свидания, наш друг.
Ирина Александровна».
Это письмо вызвало у Олеськи странные и несколько противоречивые чувства. С одной стороны, её душа наполнилась восхищением и даже преклонением перед этой необыкновенной женщиной. Но, в то же время, Олеська испытала некоторое недоумение. Потому что даже в том возрасте она уже очень чётко осознавала, что откровения, которые легко можно позволить себе в четырнадцать, всё-таки не совсем уместны в устах сорокалетней женщины, - какой бы честной и искренней она не желала при этом показаться.
А кроме того, её исподволь терзала тайная обида из-за того, что ей ответил не сам Невзоров. Конечно, разумом она всегда понимала, что нелепо было бы даже надеяться на это, но в душе… В душе она жила одной лишь мечтой о чём-то подобном.
Вот так и получилось, что этим летом Олеськина жизнь словно разделилась на две части. В одной из них она была патриоткой и идеалисткой, готовой, если потребуется, сражаться на баррикадах во имя своей неземной любви. А в другой части она полностью запуталась в своих реальных чувствах и непонятных отношениях, которые одновременно и пугали её, и странным образом притягивали.
И прекратить их она была пока не в силах.
* * *
В августе Олеська уехала в Польшу. По обмену школьниками, что было тогда, в те годы, очень популярно. Правда, лагерь, в котором разместили их группу, едва ли мог бы присниться ей даже в самом страшном сне. Даже в родном недоразвитом Советском Союзе такие давно уже к тому времени канули в Лету. Это был всего лишь один длинный барак, без каких бы то ни было элементарных удобств. И для Олеськи, с раннего детства привыкшей ежедневно перед сном принимать душ, это стало серьёзной проблемой. Но, с другой стороны, на тот момент даже это не имело особого значения. В те годы было совсем ещё немного таких вот счастливчиков, которым повезло побывать за границей, - пусть даже их и поселили в нечеловеческих условиях. Так что, даже несмотря на определённые и довольно серьёзные неудобства, все они были, в принципе, довольны.
Правда, Олеське, как всегда, не повезло. По чистой случайности, весьма напоминающей злой рок, она умудрилась оказаться в одной палате со своей одноклассницей Катей Торкачёвой. Отношения у них с ней и в школе-то никак не складывались, и поэтому подобная перспектива провести с ней почти целый месяц бок о бок привела бы в ужас кого угодно. Тем более, что пронырливая Катя, умеющая сходиться с людьми, без сомнения, гораздо лучше, чем Олеська, слишком ершистая и несговорчивая для этого, быстро сумела подружиться с другими девочками и настроила их всех против неё.
Это было, конечно же, не слишком приятно. И больно. И обидно. Но Олеське давно уже было не привыкать к подобным вещам. И поэтому, после пары стычек, она всё-таки сумела поставить себя так, что её оставили в покое. А это в данной ситуации было уже немало.
Что же касается насмешек за спиной, то к ним на протяжении всей своей не слишком безмятежной жизни Олеська давно уже привыкла.
Однажды рано утром – 19 августа 1991 года – почти весь отряд во главе с вожатыми уехал на местную барахолку. В лагере остались лишь те несколько человек, у которых больше не было денег. В том числе, и Олеська. Деньги у неё, правда, ещё оставались, но она терпеть не могла подобные мероприятия и поэтому никуда не поехала.
После завтрака к ним в палату вбежали мальчишки и с хохотом рассказали, что в СССР военный переворот, Горбачёв с женой арестованы, а Ельцин расстрелян. Естественно, девочки не поверили ни единому их слову, потому что нечто подобное казалось тогда просто невероятным. Они вытолкали их из палаты и тут же обо всём забыли.
И только у одной Олеськи, похоже, промелькнула в голове мысль: а вдруг это правда?..
После обеда в лагерь вернулись барахольщики. К ним в палату вошёл воспитатель Лев Иванович и, тоже почему-то улыбаясь, спросил:
- Что же вы тут без нас Родину-то не защищаете?
Девчонки, которым подобные глупости, видимо, уже успели поднадоесть, завизжали:
- Хватит шутить, Лев Иванович! Это уже не смешно!..
А он вдруг стал необычайно серьёзным и проговорил:
- Да какие уж тут шутки?.. Как только мы утром приехали в город, нам сразу же сказали!..
У Олеськи в душе всё похолодело. В тот момент она даже и не подумала о родителях, поскольку точно знала, что им ничего не угрожает. Про дядю Сашу и всех прочих она вообще давно уже успела забыть. Естественно, она сразу же подумала только о Невзорове. Потому что она на все сто процентов была уверена в том, что, если там действительно что-то происходит, то он будет в самом центре событий. И ему будет грозить немыслимая опасность, от которой он даже и не попытается укрыться.
О том, что творится в России, они совершенно ничего не знали. По радио передавали, что в СССР всё спокойно, страсти улеглись. Но не успевали они ещё начать радоваться, как тут же по другому каналу говорили, что в России началась гражданская война, собирается народное ополчение… Границы, якобы, в связи с началом войны закрыты; ни въехать в страну, ни выехать из неё теперь невозможно. А им через два дня нужно было возвращаться домой…
Все дети из их отряда, несмотря на юный возраст и полнейшее непонимание ситуации, ходили подавленные. А что касается самой Олеськи, то она вообще находилась в состоянии полнейшего стресса и готова была хоть пешком пробираться домой… Потому что неизвестность в таких случаях хуже любой самой страшной правды…
К счастью для них, всё обошлось более или менее благополучно. Как раз за оставшиеся до их отъезда пару дней страсти в России действительно улеглись, и им удалось без каких-либо инцидентов вернуться домой.
Олеська очень надеялась, что за этот месяц ей придёт письмо от Ирины Александровны. Но, к сожалению, здесь её ожидало горькое разочарование. Правда, оно отчасти компенсировалось радостью из-за того, что «Секунды» как раз в это время тоже были в отпуске, и она пропустила всего два или три выпуска. А она весь месяц так переживала по этому поводу…
Зато мама купила ей журнал с огромной статьёй про Невзорова. И в нём были две его фотографии, - что, вне всякого сомнения, было для неё гораздо более ценным, поскольку до сих пор у неё не было ни одного снимка её идеала. Но теперь она могла любоваться на него хоть целыми днями. Что она в дальнейшем и делала весьма регулярно.
На одной из этих фотографий Невзоров сидел на коне в красноармейской форме. Если бы Олеська не знала наверняка, то это он, она его, наверное, никогда не узнала бы. На этом снимке он действительно был похож на кавалериста времён гражданской войны, - совсем ещё молодой мальчишка с наивным простодушным лицом… Вдоволь налюбовавшись, она перевернула страницу, и тут её сердце радостно забилось…
Вторая фотография, вне всякого сомнения, была гораздо более удачной. На ней Невзоров сидел за столом, - суровый, строгий и непреклонный. Он был действительно очень похож на себя самого, - на такого, какого Олеська привыкла видеть с экрана телевизора, - только, разве что, чуть помоложе.
Что же касается довольно большой статьи, то смысл её, к сожалению, так и остался для Олеськи тайной. Даже несмотря на то, что она была девочкой далеко не глупой и чрезвычайно начитанной, ей так и не удалось продраться сквозь дебри чужих и абсолютно не понятных даже для неё слов. Но общую мысль статьи она
