Следующее письмо от Ирины Александровны пришло необычайно быстро. Олеська ещё даже не успела начать тревожиться и поэтому была счастлива просто безгранично. Достоверно описать словами её тогдашние ощущения практически невозможно, но для Олеськи, в буквальном смысле слова, в те дни и месяцы весь мир вращался вокруг этой женщины и её писем. Она не просто обожала её, - она её боготворила, - и об этом можно было говорить без малейшего преувеличения. Она жила тогда лишь от письма до письма, а в перерывах между ними в её тяжкой жизни не было никакого просвета.
«Здравствуйте, дорогая Олеся!
Только я было подумала, что вот-вот должно прийти от Вас письмо, и тут же нашла его в своём почтовом ящике. Спасибо!
За своё предыдущее послание я собралась было извиняться, - оно было сумбурное и тяжёлое, - сказалось всё дикое напряжение тех дней. Но Вы не обиделись и, судя по всему, всё поняли правильно, и я ещё раз подивилась тому, что Вы, такой юный, такой малопроживший, малоповидавший человек, при этом так мудры.
Хорошо, что Вы верите в Россию. Да, она должна возродиться, не может не возродиться, но какую цену заплатим мы за это?.. Теперь уже ясно, - цена будет страшная…
А низость тех, кто устроил этот спектакль, кто толкнул мальчишек под танки во имя лжи, выплеснул на площади и улицы океаны людской ненависти, низость этих людей, увы, закономерна. Они – прямые наследники большевиков и фашистов, а не Гитлер ли бомбил свои же города, дабы вызвать в немцах ненависть к врагу? Вы возмущены тем, что для них нет ничего святого? А откуда ему быть? Они, партийные продвиженцы, все эти ельцины, собчаки, поповы, яковлевы, - делали себе карьеру, славя Ленина и Партию, и, поднявшись, крушат ныне старых кумиров, делая карьеры ещё более крутые. Они меняют ложь на ложь и подлость на подлость, и цена любому из них – тридцать сребреников. Вас ужасает, что люди им верят? Люди хотят верить победителям, хотят верить тем, за кем идёт толпа, - так безопаснее. А толпа не бывает права, ибо не умеет думать. Прав бывает только человек.
У нас в редакции ныне, как в окопе. «На войне, как на войне…» Впрочем, и всегда так было. Все перенесли на ногах грипп, в результате чего на Командоре всё висит, как на вешалке, и глаза у него вдвое больше на похудевшем лице. Я таскаю в редакцию арбузы и яблоки, чтобы народ ел витамины, главным образом, чтобы Командор ел, и радуюсь, видя, с каким аппетитом всё это пожирается.
К нам в редакцию приходит очень много писем, и, если Вы боитесь, чтобы Ваше не затерялось, присылайте конверт в конверте, - то есть, ему на мой адрес, я передам ему и, разумеется, не прочитаю.
Пишите нам!
И спасибо Вам за всё!
Ирина Александровна».
Олеся отложила письмо в сторону и на секунду задумалась. Что-то её в нём насторожило, правда, она пока ещё не готова была дать этому определение. Хотя очень старалась…
Письмо было хорошим. Впрочем, как и всегда. Но в нём Ирина Александровна ни разу не назвала Невзорова по имени, - только Командором. Красиво, конечно же, - и Олеське это слово очень даже нравилось, - но только вот в письме оно звучало порой как-то слишком уж официально. Даже немного по казённому. А вот его имя – Саша – оно словно роднило их, делая ещё более близкими. Как будто между ними существовала какая-то общая тайна, и они были не такими чужими и далёкими, как на самом деле.
А ещё, вне всякого сомнения, умная и мудрая Ирина Александровна очень удачно использовала слово «наш» и с его помощью буквально могла манипулировать своей юной неопытной подружкой, направляя её в любую нужную ей сторону. «Наш друг», «пишите нам», - этими фразами её письма буквально пестрели. Она как бы давала тем самым понять, что речь идёт не только о ней самой. Это давало надежду… Безумную надежду… Но, благодаря ей, Олеська находила в себе силы жить дальше…
Вот какая мешанина страстей кипела в её бедной голове в четырнадцать лет!..
Писать Невзорову Олеся пока, естественно, вовсе даже и не собиралась. Да и мыслей у неё на тот момент в голове никаких путных не было. Она всего лишь пыталась узнать, получил ли он её прошлые письма. Только, либо Ирина Александровна что-то не так поняла, либо он этих писем действительно не получал, но на её наивный вопрос она так и не ответила. Зато, после этого её предложения, Олеся почувствовала себя просто обязанной последовать её совету и хоть что-то написать. И поэтому, несколько дней спустя, действительно послала на её адрес ещё одно письмо, - как и советовала ей Ирина Александровна, «конверт в конверте». Признаться честно, оно было полностью высосано из пальца и, даже на Олеськин не слишком искушённый взгляд, совершенно ничем не примечательно. Но она искренне полагала тогда, что у неё просто нет другого выхода.
На этот раз Ирина Александровна почему-то опять не отвечала очень долго. «Секунды» тем временем ещё раз прикрыли, потом, к счастью, снова открыли. Олеся безумно волновалась, - просто с ума сходила от беспокойства. Помимо чисто внешних тревог, - таких, как очередное закрытие передачи и опасений за жизнь Невзорова, - она почему-то каждый раз безумно боялась обидеть Ирину Александровну каким-либо своим неосторожным словом. Привыкшая жить с постоянным чувством вины, - спасибо за это её любимой маме, которая всю жизнь шантажировала её своими неимоверными страданиями из-за такой непутной дочки, как Олеська, и угрозами разлюбить её, если она срочно не исправится, - Олеся и здесь смотрела на жизнь под тем же углом. Ей постоянно казалось, что даже сквозь разделяющее их расстояние взрослая умная женщина сумеет разглядеть её немыслимые недостатки и, ужаснувшись, попросту бросит её из-за них. А она на тот момент не могла даже помыслить об этом. Для неё это было бы равносильно смерти.
Прошло уже больше месяца со дня отправки последнего письма Невзорову, а от Ирины Александровны по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Олеся просто не знала, что ей и думать по этому поводу. Будучи просто болезненно неуверенной в себе, она постоянно пыталась осознать свою вину и понять, что такого ужасного она совершила на этот раз?.. Чем она могла так её обидеть?.. Что она сделала не так?.. Олеська и так прекрасно осознавала, что никого хуже неё нет в этом мире, но неужели же и эта женщина, находясь за тридевять земель от неё, сумела понять это, возненавидела её и бросила?..
Но на этот раз, к счастью, всё обошлось, и вскоре она увидела в своём почтовом ящике долгожданную весточку.
«Здравствуйте, дорогая Олеся!
Получила от Вас вот уже недели две назад письмо, и вот только теперь собралась на него ответить: не хочется писать чушь, абы было написано, а для толкового письма надо собраться с мыслями, а работы, как всегда, невпроворот, и не только чисто редакционной.
Сейчас во Внешторгиздате готовится к выпуску моя новая книга «Паноптикум. Александр Невзоров и его капричос». Я написала её этим летом. Книга вот-вот будет в наборе, и это, конечно, счастье. Но я уже готова к новой работе, есть новые мысли, но совершенно нет времени…
Работа «Секунд» стала необычайно тяжела, - открыть-то нас открыли, но «давят» в десять раз сильнее прежнего, чего только не выдумывают, чтобы осложнить выход в эфир, а то и просто сорвать его, - это им пока, слава Богу, не удаётся! Последний «Паноптикум» Командор и команда снимали с шести часов утра, а к двенадцати отсняли основной постановочный материал, потом на «Русском видео» - в телецентре монтаж дали на вечер, - монтировались в таком темпе, что голова шла кругом. В это время вторая бригада, - и с нею Ваша покорная слуга, - носилась по городу, снимая документальный материал, а потом «домонтировались» вечером уже на родном телевидении. Командору было некогда присесть, выпить чаю, съесть бутерброд. В шесть вечера я привезла в редакцию яблоки. Вымыла и поставила на стол. Через две минуты их уже не было. Я только успела проследить, чтобы Александр Глебович съел хотя бы два, а не одно…
А когда повторяли «Паноптикум» «Дело детских врачей», и перед этим был кусочек обычного выпуска, получилось не десять минут, а восемнадцать… Командора предупредили: сокращайтесь до десяти минут эфирного времени или вырубим. Он сказал: «Что ж, пусть вырубают!» «Паноптикум» показали весь. А потом оказалось, что выпускающая в эфир получила приказ отключить нас и категорически отказалась: «Я не вырублю эту программу! Не могу!» В результате два человека получили выговор за подписью Югина: эта храбрая девушка за невыполнение приказа и наш Командор «за перерасход эфирного времени»…
Вот так и живём. «На войне, как на войне…» И что делать, если наша крохотная десятиминутная передача волею судьбы и Божьей волей стала духовным знаменем нашей лишённой прав, ошельмованной, оболганной оппозиции… А в оппозиции сейчас весь наш народ, - опять же волею судьбы, - даже те, кто ещё не понял, что, оставив их без надежды, без будущего, без прошлого, демократы обрекли их быть в оппозиции.
А так хочется, чтобы наступил рассвет! Я знаю, что он наступит, твёрдо знаю! Но… Очень хочется дожить! Малодушие… Очень уважаю девиз рыцарей Тевтонского ордена: «Делай как надо, а там, что будет!» Спасибо Вам, милый наш друг!
Ирина Александровна.
P.S. Получила письмо для Командора. Завтра передам! »
Стоп!.. Олеськины чувства при прочтении этого письма можно было охарактеризовать одним этим словом. Как будто тормоз какой-то сработал на последних строчках, заставив снова вернуться к началу. И ещё раз всё переосмыслить.
Это было единственное письмо Ирины Александровны, в конце которого не стояла дата. Так что, теоретически, оно действительно могло быть написано месяц назад, спустя две недели после получения очередного Олеськиного письма, отправленного, кстати говоря, ровно полтора месяца назад. Но вот что касается повторения «Паноптикума» «Дело детский врачей»… Оно было всего лишь несколько дней назад. Следовательно, это письмо должно было быть написано, как минимум, через месяц после получения Олеськиного. Так при чём же здесь тогда две недели?..
Что-то здесь никак не состыковывалось…
Письмо Невзорову Олеська отправила чуть позже, примерно неделю спустя. По её подсчётам, он должен был получить его как раз в день очередного закрытия передачи. Олеся тогда ещё очень сильно переживала по этому поводу… И всё это должно было произойти, по логике вещей, примерно месяц назад…
Так как же тогда так вышло, что Ирина Александровна передаст его только завтра?..
Слишком много было вопросов, на которые Олеська так и не смогла найти тогда ответы. И она предпочла просто забыть о них, хотя в её беспокойной голове уже зашевелились кое-какие дурные мыслишки…
Тем временем, несмотря на её видимую полнейшую погружённость в выдуманный полуфантастический мир, Олеськина реальная жизнь тоже не стояла на месте. Они словно шли параллельно друг другу, эти две ветви одного дерева, и со временем Олеся даже научилась разделять их и переживать каждую по отдельности.
В начале девятого класса, как раз тогда, когда она окончательно поссорилась с дядей Сашей, она познакомилась с Лёнькой. Произошло это так.
Было уже часов десять вечера. Олеська гуляла с собакой. Им навстречу попался какой-то молодой человек. Неожиданно
