разочарованием в глазах своей собственной мамы…
Честно говоря, даже спустя много лет ей всегда больно было вспоминать об этом. Ведь она так нуждалась в маминой поддержке в этот довольно трудный для неё период времени, а вместо этого её лишь осуждали и критиковали по поводу и без повода. И всё из-за чего?.. Всего лишь из-за того, что Олеся была совсем не такой, какой её мама желала бы видеть своего собственного ребёнка…
Впрочем, речь сейчас идёт не об этом.
К сожалению, Олеське не пришло в голову сохранить черновики своих писем Ирине Александровне, потому то они были бы наглядным свидетельством того, каким глупым и наивным ребёнком была она тогда на самом деле, каким чудесным сном виделась ей переписка с этой необыкновенной женщиной, и как боялась она в один прекрасный момент проснуться и посмотреть вокруг себя уже совсем другими глазами… Потому что больше в её жизни попросту ничего не было…
На этот раз ей самой потребовалось некоторое время на то, чтобы написать ответ. Зато следующее письмо Ирины Александровны пришло почти сразу же.
«Здравствуйте, дорогая Олеся!
Как всегда, Вы прислали письмо, на которое открыткой не ответишь. Слишком оно содержательно, слишком много в нём мыслей, чтобы отодвинуть общение «на потом».
Конечно, долг старшего и притом уже очень много повидавшего человека должен был заставить меня разразиться благими советами, что, мол, верить людям надо, надо этому научиться, что люди сложны, и нельзя делить их на плохих и хороших, это примитивно, и так далее…
А я говорю Вам: Вы правы. Правы, не веря почти никому, ибо Христос повелел любить ближнего, как самого себя, и вот только если так любишь, то и жертвуешь ближнему часть своей души, а если не так, то ближний тебе чужой, и боль его, и заботы, и душа для тебя ничто, а тогда зачем же он, - ближний-то, - будет тебе верить?.. А много ли есть людей, способных полюбить ближнего, как себя?..
Я встретила одного – Командора.
Его знакомые, - и малознакомые, и незнакомые, - воскликнут: «Как? Это он-то, эгоист, индивидуалист, прежде всего влюблённый в своё дело и за ним иногда не замечающий даже соратников и их нужды, это он-то любит ближнего, как самого себя?!» Я отвечу: больше, чем себя. Себя ему не жалко, себя он мучает… Но, мучаясь от нетерпимости этой жизни, от гнусности власть имущих, мучаясь, как мучились Салтыков-Щедрин и Достоевский, он при этом не делает скидки на то, что другие, прочие, не так чувствительны, как он, не так больны его любовью к истине, и, жалея их, он вступает в борьбу с мерзостью жизни, хотя сам мог бы просто уйти от неё, - в творчество.
И второе. Вы правы, что полярно делите людей на хороших и плохих. В ком дух выше плоти, Бог сильнее Сатаны, тот хороший, остальные могут быть куда, как хороши, доброжелательны, добры, милы, но… Маска падает, а под ней – тьма…
Очень советую Вам, - если сможете найти, - прочитайте одну потрясающую книгу. Не могу назвать её сказочной, - это не сказка… К стыду своему, никак не вспоминается автор… Но его многие знают, - он написал знаменитого «Хоббита». А книга, о которой я говорю, продолжение к «Хоббиту», и называется «Властелин колец». Это одна из любимых книг Командора, он любит её с юности, а сейчас её с удовольствием читает его десятилетняя дочка Поля. И я прочитала её год назад с изумлением и восхищением. Она как раз о том, о чём мы говорим, - о разделении Добра и Зла. Читаешь, - кажется бездна языческих фантазий. Вчитаешься, - глубоко христианское понимание истины. Прочитайте.
А Командор… Да, он хороший. У него нет маски. Он не сумел бы носить её. Правда, в эфир он выходит как бы в забрале, - на экране спокоен, ровен и часто – суров. И люди не видят света и детской доброты его глаз. Всё остальное забрало скрыть не может…
Что касается меня, то я понимаю Вас, если, конечно, это так, потому что хочу понимать, потому что он Вам дорог, а те, кому он дорог по-настоящему, дороги мне. И притом, Вы многое видите, как видела я, будучи девочкой, и рассуждаете о многом так же, как я когда-то.
На этом завершаю своё бестолковое послание: увы, работа есть работа.
Обнимаю Вас.
С уважением, Ирина Александровна.
P.S. Не хочется, не просыпайтесь! »
Легко сказать: не хочется, не просыпайтесь!.. Увы, жизнь, кажется, распорядилась по-своему…
В этот период у Олеськи опять появились очень серьёзные разногласия с мамой, никак не желавшей признать, что дочь – это не часть её самой, а отдельный разумный человек со своими желаниями и потребностями. Олеська совсем запуталась и была просто в отчаянье. Может быть, поэтому и написала снова о своих проблемах Ирине Александровне, потому что больше поделиться ей было, в принципе, не с кем. Правда, эта женщина опять всё поняла не совсем верно, - но, похоже, в этом была лишь Олеськина вина, так как она не сумела толком разъяснить ей всё, как следует. И ответ её «взрослой подруги» разочаровал Олеську до глубины души. А может быть, она просто почувствовала себя виноватой за то, что посмела делиться с ней такими сокровенными вещами. Ведь если бы об этом узнала её мама, она никогда не простила бы ей подобных вольностей…
Кстати, благодаря маме, от слова «подруга» Олесю коробило ещё много-много лет. Но именно так её мама всегда в разговоре называла эту женщину. С оттенком презрения и снисходительности, словно переписка дочери с ней – нечто настолько глупое, что не стоит даже воспринимать это всерьёз, а взрослая женщина, способная связаться с такой, как Олеся, вне всякого сомнения, должна быть, по меньшей мере, умалишённой. Тогда Олеське было безумно обидно всё это осознавать, хотя, возможно, в чём-то мама была действительно права. Но это была её жизнь, её чувства, её страдания и переживания, и никто, даже собственная мать, не имел права издеваться над ними и высмеивать их. Став взрослой, Олеся всё это прекрасно понимала. Но тогда… Тогда она не смела даже самой себе мысленно признаться в том, что мама может хоть что-то сделать не правильно. Уже сама только мысль об этом была бы величайшим преступлением, за которое её безжалостно покарали бы, если бы об этом стало известно…
«Здравствуйте, дорогая Олеся!
Вот уже две недели безуспешно пытаюсь написать Вам нормальное письмо. Ритм жизни опять уплотнился до ненормального состояния… Поэтому по договорённости посылаю открытку.
Живём мы сами видите, как… Трудно. Сейчас ещё труднее, - опять ебелдосы (имя героев августовской революции – Ельцин, Белый Дом, Свобода – ебелдос), опять они плетут свои паучьи сети вокруг Командора. Знаю, что выдержит, но очень трудно ему…
А с мамами почти всем тяжело, Олеся. Почти всякая мать пытается сделать дочь «по образу и подобию своему», а так не бывает. Если бывает очень трудно и обидно, Вы только на секунду представьте, вдруг её не будет совсем?.. Только потом перекреститесь и скажите: «Сохрани, Господи!»
Я скоро напишу Вам письмо.
Спасибо!
Ирина Александровна».
Обещанного три года ждут. В этом Олеська имела возможность убедиться на собственном примере.
Тем временем учебный год подошёл к концу. Олеська заканчивала школу буквально на последнем издыхании. К маю месяцу она уже возненавидела её настолько, что ей даже самой было страшно. О том, чтобы остаться здесь ещё на два года, не могло даже речи идти. И Олеся решила поступить в техникум лёгкой промышленности…
В принципе, что греха таить, это был абсолютно случайный – и, признаться честно, совершенно ошибочный – выбор. Олеська тогда просто вообще толком не осознавала, что именно делает, и не задумывалась над тем, зачем она собирается потратить целых четыре года жизни на приобретение профессии, которая ей будет абсолютно не нужна?.. Просто ей необходимо было в тот год хоть куда-то поступить. А этот техникум находился ближе всего к дому, - к тому же, у её мамы был там какой-то блат, так что, признаться честно, у неё и выбора-то особого не было. И она поступила именно сюда, теша себя напрасной иллюзией, что это ещё далеко не конец света, и потом, после окончания техникума, она непременно добьётся всего, о чём мечтает.
Кроме того, первый шаг к этому она на тот момент уже сделала.
Ещё полтора года назад Олеся твёрдо решила, что хочет заниматься журналистикой. И она до сих пор по-прежнему была уверена в том, что именно это – её выбор и её судьба. Ну, а то, что ей пока предстояло учиться на технолога швейного производства, - это была вынужденная мера, и не стоило даже особенно зацикливаться на этом. Тем более, Олеське давно уже было известно, что для поступления на журфак необходимо два года отработать в газете. И именно этим она и собиралась теперь заняться на досуге.
Для начала Олеся выбрала молодёжную газету «Юность», посчитав, что она прекрасно подходит ей для старта. Не представляя, как поступают в таких случаях другие юные журналисты, она просто позвонила в редакцию и, объяснив, что собирается в дальнейшем связать свою судьбу с журналистикой, сказала, что хотела бы начать с этой газеты.
Решиться на этот поступок, признаться, ей было совсем не просто, но она всё-таки сделала это и имела теперь все основания гордиться своей смелостью.
Редактор, правда, выслушал Олеську очень внимательно, - не высмеял и не послал, куда подальше, - и предложил приехать в любое удобное для неё время.
И она, не откладывая этого дела в долгий ящик, на следующий же день решила воплотить свои мечты в жизнь.
Увы, оказалось, что на этом весьма тернистом пути её ожидают такие подводные камни, о которых она поначалу как-то даже и не подозревала.
Во-первых, подойдя к зданию, в котором, как выяснилось, находится редакция газеты, Олеська вдруг почувствовала такое страшное смущение, что ей просто стало не по себе. На улице вокруг неё было немало людей, и, хотя все они спешили по своим делам, Олеська неожиданно, к неописуемом ужасу для самой себя, осознала, что просто не сможет сейчас зайти в редакцию на глазах у всех. Одна только мысль о том, что случайные прохожие увидят её входящей в это здание и, как ей казалось, вне всякого сомнения, сразу же поймут, для чего она сюда направляется, буквально парализовала её волю. И Олеська малодушно прошла мимо и скрылась за ближайшим углом.
Здесь она остановилась и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, смогла, наконец, перевести дыхание. Такой нелепой трусости от себя она просто никак не ожидала. Но она поняла, что не в силах зайти туда. Ей было стыдно. Так безумно стыдно, словно в её намеренье заняться журналистикой было нечто позорное…
Нет, конечно же, разумом она понимала, что ничего постыдного в этом нет. Но перебороть себя ей было совсем не просто. И ей потребовалось некоторое время на то, чтобы собраться с силами и снова направиться в сторону редакции. Для этого она, правда, предварительно выбрала подходящий момент, когда на улице никого не было.
С сильно бьющимся сердцем Олеська подошла к двери и, бросив последний взгляд вокруг себя и убедившись, что за ней никто не наблюдает, заскочила вовнутрь.
Здесь она отдышалась и огляделась. Редакция «Юности» находилась на четвёртом, последнем, этаже. А на первом, неподалёку от входа, сидела вахтёрша, мимо которой ей и предстояло пройти.
Олеськины ноги сразу же стали ватными. Язык словно прилип к нёбу, и
