он остановился и задал пару вопросов о Дине. Олеся ответила. Таким образом, они с ним разговорились и познакомились. Они даже немного постояли вместе, поболтали и… разошлись в разные стороны.
Олеся даже не знала ещё тогда, понравился ей этот её новый знакомый или же нет. Признаться честно, она попросту не разглядела его в темноте. Но, поскольку он проявил, вроде как, инициативу и познакомился с ней, Олеська, соответственно, вообразила, что нравится ему, и принялась мечтать о новой встрече. Правда, её немного расстроило, - или, скорее, даже насторожило, - что этот её новый знакомый не спросил у неё ни телефона, ни адреса. А проявлять инициативу и предлагать их ему она, разумеется, попросту не осмелилась.
Следующая встреча произошла примерно недели через две. И это случилось так же поздно вечером. В принципе, если бы этот её новый знакомый первый не заговорил с ней, Олеся попросту прошла бы мимо него в темноте, поскольку никогда не узнала бы его. Но он сам остановился и поздоровался. Они с ним опять немного поболтали, погуляли вместе, - в компании Динки, разумеется, и… опять расстались. На этот раз на целый месяц.
Через четыре недели он соизволил снова объявиться, - да ещё и не один. Вместе с ним был его друг, Денис, которого Олеська про себя тут же стала называть Денисочкой. Это был на редкость скромный, робкий и неразговорчивый мальчик, на которого, признаться честно, Олеська в тот день почти не обратила внимания. И, как оказалось, совершенно напрасно.
В четвёртый раз эта сладкая парочка появилась спустя несколько недель, тридцатого декабря, и предложила Олесе встречать с ними Новый год. Она посмотрела на них, как на полных идиотов, недоумевая в душе, неужели они действительно искренне надеются, что она может согласиться встречать Новый год в компании двух практически не знакомых ей парней. Естественно, она сразу же отказалась. А они и не стали особенно настаивать.
После этого случая Олеся поставила большой жирный крест на этих своих не совсем путных знакомых и забыла о них. Тем более, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем они встретятся вновь. А у неё и без них хватало проблем.
Перед Новым годом Олеськины нервы и без того были в ужасном состоянии. Писем от Ирины Александровны не было уже два месяца. Олеся испытывала разочарование и ненависть ко всему человечеству, - и в первую очередь, к этой лицемерной женщине, которая сначала поманила её, указав ей дорогу в лучший мир, а потом так вот бессовестно бросила. И она теперь просто не представляла, как ей жить дальше…
Смешно сказать, но Олеська, обычно такая деятельная и непоседливая, совершенно потеряла всякий смысл в жизни и почву под ногами. Не в силах заняться хоть чем-либо путным, она целыми днями гадала на картах и пасьянсы раскладывала. А по ночам во сне разгребала горы писем, - в поисках одного-единственного, которое ей никак не удавалось найти…
Ещё ни разу в своей жизни Олеська не ощущала себя такой никчёмной и беспомощной. Ведь она только сейчас вдруг до конца осознала, насколько хрупок мир, который она сама для себя создала, и как легко он может разрушиться…
Естественно, - что уж тут греха таить, - Олеська неизменно подумывала и о мести. Правда, она пока ещё не знала, как конкретно могла бы отомстить Ирине Александровне, - ведь та в силу очень многих причин казалась ей сейчас недосягаемой. Но и прощать её она тоже не собиралась. Ей было безумно тяжело; она чувствовала себя преданной и брошенной. Рушились все её наивные надежды; рвалась тонюсенькая ниточка, связывающая её с любимым человеком… Олеська боялась этого больше всего на свете. Потому что для неё на тот момент это было подобно смерти…
В конце концов, она не удержалась и снова написала Ирине Александровне обо всём об этом. Это было отчаянное, глупое, по-детски обиженное письмо, в котором она осмелилась умолять Ирину Александровну только об одном: просто сообщить ей о том, что она намерена прервать переписку. И после этого Олеська обещала навсегда оставить её в покое…
Несколько лет спустя, вспоминая эти свои письма Ирине Александровне почти с ужасом, Олеська просто не могла понять, как она могла в тот момент настолько забыть об уважении к самой себе?.. Она опустилась до того, что буквально умоляла эту женщину, - и, надо заметить, весьма странную и непонятную женщину, преследовавшую Бог весть какие свои загадочные цели, - не бросать её. Она была тогда настолько поглощена этим своим самоуничижением, что забыла про всякую гордость, достоинство, самоуважение, бросила всё это к её ногам и просто растворилась в её письмах. Причём, - что самое нелепое, - она даже не стеснялась признаваться ей в этом. В каждом своём письме некогда гордая и независимая девочка, так кичившаяся всегда этими своими качествами, рассыпалась в благодарностях за то, что на неё обратили внимание и даже тратят своё драгоценное время… Это был просто кошмар какой-то, - но Олеська открыто писала о том, что попросту не выживет, если её в очередной раз предадут, и слёзно умоляла свою взрослую «подругу» не делать этого…
Олеська, к сожалению, так никогда и не узнала о том, какие конкретно чувства двигали тогда Ириной Александровной на самом деле. А потом, со временем, это просто перестало иметь для неё какое-либо значение. Но пройдёт ещё немало месяцев и даже лет, прежде чем такое, наконец, случится…
А пока… Пока Олеська была просто на грани сумасшествия. Привыкшая к предательствам и разочарованиям, сопутствовавшим ей на протяжении всей её пока ещё недолгой жизни, она, тем не менее, действительно чувствовала, что этой измены она просто не переживёт…
И судьба сжалилась над ней. На этот раз.
Письмо до Питера – Олеся вычислила это уже давно – идёт четыре дня. Ответ от Ирины Александровны пришёл ровно восемь дней спустя.
«Здравствуйте, дорогая Олеся!
Мне бесконечно тяжко, что Вы обиделись на меня, но, честно говоря, зря обиделись. Я хотела, а может, уже и успела написать Вам, что для меня нормальная регулярная переписка невозможна, как, увы, и любая нормальная жизнь. Мой четырнадцатичасовой рабочий день, мои литературные труды, а в последнее время – моя общественная работа, связанная с Народным движением НАШИ, делают для меня невозможными многие вещи, привычные для нормальных людей. Я не могу уже год пойти в театр, уже месяцев семь-восемь не была в кино, читаю по ночам, если ещё остаются силы, совсем не читать не могу. Больше месяца не виделась с сыном и внуком… Хорошо, что хоть он не обижается! Друзей у меня, кроме Командора, всего трое, - двое женского пола, - и их я тоже почти не вижу, а о добрых знакомых, родне и прочих нечего и говорить… Друзья всё понимают, знакомые – в жуткой обиде. Не зная, не видя, этого не понять. Ещё поймите: письмо, чтобы оно говорило, а не просто было начирикано, нельзя написать, не собравшись, не откинув других дел, не справившись с мыслями, а у меня иногда месяцами нет такой возможности.
И всё же я верю, что именно Вы меня поймёте, и мы сможем общаться нормально, и мои «пробелы» Вас не остановят, Вы – очень умный и порядочный человек.
Не обижаюсь я и на Вашу матушку: в глубине души ей, конечно же, не импонирует Ваша привязанность к окаянным «Секундам», Командору и переписка со странной женщиной, у которой такая неженская жизнь и судьба. Повторяю, в глубине души, - она может и не осознавать этого до конца, - так что это не упрёк в лицемерии.
Последние полтора месяца были очень тяжелы, - работа шла в бешеном темпе, а ещё – заканчивала новую книгу, а ещё – две командировки в Москву и в Тирасполь.
А ещё два раза подряд тяжело болел Саша. Не знаю, заметили Вы или нет… Он ведь выходит в эфир. Один раз с температурой за сорок… Оба раза это был грипп. Во второй раз особенно страшный, мучительный. Температура не сходила четыре дня, он ходил весь мокрый, едва говорил. А по ночам мучался в жару и в бреду. Иногда звонил мне в час или в два ночи, и мы подолгу говорили, - спать он не мог… А один раз сказал: «Слушай, не могу больше… Сгораю! А вдруг загнусь?» И я схватила такси и помчалась к нему. В час ночи. Он встретил меня матом, злясь на самого себя. Потом, - весь в раскаянии и горчичниках, - просил прощения. И уснул, успокоенный, а я, сидя на кухне, гладила его кота и плакала. Потом уснула в кресле, а он утром опять ругался: «Тахта широченная, могла лечь с краю, - всё равно уже заразилась!» Вечером того дня у него почти пропала температура, и он сказал, что я умею колдовать.
Нет, колдовать я не умею, я умею любить.
А интересно, - когда всё более или менее нормально, мы с Командором очень скупо общаемся, и созваниваемся не каждый день…
В редакции сейчас всё более или менее неплохо. Живём в напряге, но хоть без дикостей откровенных.
Командор сейчас чувствует себя хорошо. Был в Каннах, на телефестивале, его приглашали в жюри, - в очередной раз обалдел от своей мировой известности и получил кучу интересных предложений о сотрудничестве.
Вот, вкратце, такие дела, хотя их, конечно, больше. Давайте так впредь: если мне никак будет сотворить письма, я черкну открытку, типа: «Жива, нахожусь в запарке, не сердитесь». А?
Обнимаю Вас и верю, что Вы не сердитесь.
Ирина Александровна».
Олеська дочитывала это письмо, и из глаз у неё текли слёзы. Да, оно крепко било по болевым точкам, несмотря на всю свою внешнюю кажущуюся безобидность. «Друзья всё понимают, знакомые – в жуткой обиде…» И Олеся прекрасно осознавала, что подразумевает Ирина Александровна под этими словами: мол, если ты – мой друг, делай соответствующие выводы. Точнее, если ты, конечно же, хочешь считаться моим другом… Чтобы понять всё это, даже не нужно было уметь читать между строчками…
Подробное описание тяжёлой болезни Невзорова было способно выжать слёзы даже из камня. Читая об этом, Олеська испытывала почти физическую боль. И жуткое, всепоглощающее желание хоть на миг оказаться на месте Ирины Александровны… Но, увы, это было невозможно…
А вот слово «матушка» её не на шутку покоробило. Оно звучало как-то неестественно, фальшиво, старомодно, одним своим наличием уже омрачая стиль всего письма. Олеська уже и не помнила точно, что конкретно написала тогда Ирине Александровне о своей маме; кажется, что-то вроде того, что мама не слишком одобряет их такую неравную переписку, зная, как дочь мучается и терзается в ожидании очередного письма. Проблема была в том, что ей действительно не всегда удавалось скрыть свои переживания от мамы, хотя она и прилагала немало усилий для этого. А всё остальное, о чём написала Ирина Александровна в своём письме, Олеська давно знала и сама, без её скороспелых выводов, которые тоже были ей, в какой-то степени, неприятны. Потому что она действительно была во всём права.
К Олеськиному величайшему сожалению, мама с самого начала не одобряла и уж, тем более, не разделяла её увлечений, и это было для неё самым обидным. И она сама давно уже пришла к весьма печальному для неё выводу, что её мама действительно предпочла бы иметь самого обыкновенного «нормального» ребёнка, и все «отклонения от нормы», присутствовавшие в дочери, не доставляли ей особой радости. И Олеся всегда мучительно переживала из-за того, что является одним сплошным
