Пожаловалась нашей домохозяйке, что здесь живут две замарашки. Что у нас повсюду блохи прыгают, и клопы детей кусают... До полуночи потом шкафы мыли, крупы просматривали, банки... Мальчишка, конечно, перестал заниматься со мной.
— Так ты из-за этого на нее обиделась? Логично. Дополнительный ученик — дополнительные деньги, — сказал я.
— И за это тоже... Дело даже не в деньгах. Мальчик способный. Музыкальный. Мне нравилось с ним заниматься.
— Думаю, это было взаимно. Если бы у меня в свое время была такая красивая молодая учительница музыки, кто знает, может сейчас мы играли бы вместе.
— Никогда не поздно начать, — сказала Алеся.
— Всему свое время. Да и руки уже, как говорится, не под то заточены...
— Под что же? Под расстрелы? — вдруг резко спросила Алеся и отвернулась, как будто поняла, что сказала лишнее. Она долго возилась с чашкой, чаем. Потом стояла и смотрела на чайник.
Я понял, что объяснений не избежать.
— Ты пропала на две недели, — сказал я. Мне было даже легче разговаривать таким образом, не глядя ей в глаза, когда Алеся стояла за спиной. — Понимаю причины, понимаю, что ты сердишься. Но пойми и меня. Я большую часть своей жизни живу по уставу и терпеть не могу, когда что-то непонятно, болтается в воздухе, как петля. Так что давай спокойно все обсудим и внесем ясность.
— Да я и не сержусь, — ответила Алеся после недолгой паузы. — Ты был прав, если кого и нужно винить, то только себя. Я же все понимала, все видела. Еще там, дома, в Минске насмотрелась. Но мне почему-то хотелось верить, что ты другой. Не такой, как они все... Как по Шекспиру: "Мои глаза в тебя не влюблены. Они твои пороки видят ясно, а сердце ни одной твоей вины не видит и с глазами несогласно»... [2]
— Я рад, что ты поняла, — сказал я. Строчки о любви вдохновили, как глоток шнапса.
— Нет. Не поняла. И никогда не пойму, как можно спать спокойно, имея на душе такое. Но... Бог тебе судья, Харди. Бог тебе судья...
— Пусть так. Мне нечего добавить к тому, что я сказал тогда, на той квартире. Да, я не ангел, это правда. Ты расстроена этим, разочарована. Но для меня когда-то также было неприятным сюрпризом узнать, что моя очаровательная кузина на самом деле...
Я посмотрел дверь. Она была закрыта, но все равно решил подойти к Алесе и говорить тише.
—...на самом деле француженка. Тем не менее, я принял это как данность. Принял тебя. Поэтому я вижу только два варианта дальнейшего развития событий. Первый. Мы забываем нашу маленькую ссору и все остается как прежде. Включая твое возвращение… хм… во Францию. Второй вариант. Мы не продолжаем наши отношения. Я ухожу. И я свободен от всех обязательств по нашему договору. Выбор за тобой. Я приму любой ответ. Как мужчина, я буду уважать решение женщины.
— А какой вариант нравится тебе? — спросила Алеся.
— Разумеется первый. Иначе меня здесь не было, — улыбнулся я. Взял ее руку, поцеловал голубые ниточки вен на запястье. — Ты дорога и близка мне, Алеся, я не хочу терять тебя. Скажу больше, если бы ты была немкой, я бы женился на тебе.
— Так кто тебе мешает? Ведь по паспорту я рейхсдойче. И если ты "принял меня" такой, какая есть, в чем же дело?
Я не знал, что ответить. Подождав, Алеся убрала свою руку и спрятала подмышкой. Поежилась, хотя вечер был теплый.
— Можешь не отвечать. Я все понимаю. Значит, два варианта… Что если мне не нравится ни один из них? У нас была договоренность. Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Я честно выполнила свою часть — мыла, стирала, готовила... Так почему теперь, чтобы ты выполнил свою часть договора, я должна снова стать твоей любовницей? Ты так и будешь менять условия по ходу пьесы? Это называется шантаж.
— Может и так, — сказал я.
Часы на стене тихо звякнули. Из сказочного деревянного домика появилась маленькая кукушка.
— Знаешь, у меня тоже есть новости, — сказала Алеся. — Друг Александра — дирижер. У него свой оркестр, своя студия в Базеле. Ему понравилось, как я играла в Вассеррозе, он был среди гостей барона. А вчера приехал в Мюнхен, чтобы предложить сотрудничество. Александр говорит, условия контракта фантастически выгодные. Что это подарок судьбы, шанс, который нельзя упустить. У меня две недели, чтобы ответить, согласна я или нет, до конца сентября.
— Базель?.. — переспросил я. — Ты хочешь уехать в Швейцарию?
— Не хочу. Очень не хочу. Но если ты не выполнишь обещание, что мне делать в Германии?.. В конце концов, я с шести лет за инструментом. Еще в школе играла «Полет шмеля» за минуту восемь. В двенадцать — шестую партиту Баха. Моя выпускная программа в консерватории была одной из сложнейших на курсе.
— Швейцария — дорогая страна... Где ты будешь там жить?
— У Александра в Базеле живет сестра. Она не против, если я остановлюсь у нее на первое время. Быть может, он составит мне компанию.
Крышка чайника дребезжала и подпрыгивала, из носика валил густой пар. Алеся бросилась к плите, выключила огонь и встала рядом, так, что касались друг друга предплечьями.
Я подозревал участие Алекса во всей этой истории, его трудно было переоценить! Своим австрийским рылом он готов был залезть везде!
Получалось, если я не поеду с ней в Россию, то Алеся уедет в Швейцарию. В какой-то степени это тоже был шантаж.
— Алеся, я ведь люблю тебя, — посмотрел я на нее, и признание само сорвалось с языка.
Она опустила глаза. Молчала, поджав губы, и смотрела в одну точку перед собой. Когда коснулся ее — вздрогнула, поморщилась, будто сделал ей больно:
— Не надо, Харди... Если правда любишь, не приходи больше... Не мучай ни меня, ни себя. Пожалуйста.
— Хорошо. Как скажешь, — ответил я. Напоследок еще раз посмотрел на Алесю: — Ты тоже не мучайся. Прими аспирин. Пожалуйста.
Я ушел. Немного подождал в коридоре - решил, что Алеся проводит меня, но она не вышла. Зато я заметил ее сумочку на тумбочке у зеркала. Из нее торчал краешек паспорта.
Сомневался недолго. Обернулся, убедился, что за мной никто не наблюдает, достал из сумочки паспорт и положил его в карман.
Я не мог отпустить Алесю в Швейцарию, тем более с этим австрийским ублюдком. Не мог...
4
К семи часам зал церкви Святого Михаила опустел. Точнее, почти опустел.
Я снял шляпу, подошел к алтарю, перекрестился и, медленно возвращаясь вдоль ряда темных скамей, остановился у предпоследней. Молодой человек, сидевший там, нервничал, ерзал, как на ржавом гвозде, озирался по сторонам. В результате он уронил молитвенник на пол, и звук падения гулким эхом разнесся под высокими позолоченными сводами.
Я поднял молитвенник и сел рядом.
— Вы опять пришли раньше. Я же предупреждал, — тихо сказал я Францу Лангу, тому самому студенту, которого пару месяцев назад вытащил из ловушки, расставленной его тетушкой.
Ланг огляделся, достал из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку и незаметно протянул ее мне:
— Вот, я сделал, как вы просили.
— Так быстро? Как все прошло? Втереться в доверие к фрау Хаускнехт оказалась не так сложно?
Ланг неопределенно поморщился, снова посмотрел на вход в церковь, потом на фигуры ангелов.
— Не дергайтесь. Ваше волнение вас выдает...— сказал я, листая блокнот. На первый взгляд, все было в порядке. Однако предстояло проверить, насколько ценной и правдивой была эта информация. — А что ее муж? Вы с ним встречались?
— Нет. Он постоянно в разъездах... Я переписал адреса с тех писем, которые были до востребования... Фрау Хаускнехт говорит, он очень осторожен в последнее время. У него даже обострилась язва на нервной почве. Он собирается на лечебный курорт.
Ланг покачал головой. Я еще раз присмотрелся к нему. Время от времени он как-то нервно и часто моргал, сильно смыкая веки.
— Вы не похожи на счастливого любовника, закрутившего роман с женой толстосума, — заметил я. — Надеюсь, вы были аккуратны и не наследили?
— Я буду счастлив, когда забуду это все, как страшный сон... Теперь я могу поехать в Лейпциг? Мы в расчете?
Студент с надеждой посмотрел на меня.
— Разумеется. Но не сейчас. Раз уж вы так сблизились с фрау Хаускнехт, у меня будет для вас еще одно небольшое задание.
— Как?.. Вы сказали, что это было последнее задание! — воскликнул Ланг и встал. Его визг эхом разнесся по церкви. Из-за колонны показался священник, вероятно, выглянувший на голос.
— Прикройте глотку, Ланг. Не забывайте, где вы. Сядьте, — осек его я. Студент послушно сел.
— Господин офицер, поймите, я не могу... — он снова понизил голос. — У меня есть невеста, она ждет меня… А эта женщина, кажется, поверила мне. Дарит дорогие подарки… Я чувствую себя последним негодяем!.. — студент подбирал слова, и начал моргать чаще. Все-таки это было что-то нервное.
— Если сорокалетняя старуха решила, что может увлечь молодого любовника, в этом нет вашей вины. Кто знает, быть может, это ее последнее романтическое приключение. Не лишайте ее этого. В конце концов вы обязаны мне свободой и возможно жизнью. Взамен я не требую рисковать ни тем, ни другим. Просто еще пару вечеров проведите в компании фрау Хаускнехт.
— Нет, — упирался студент и притопнул грязным ботинком. — Решительно нет. Вы помогли мне. Я тоже для вас сделал немало! Теперь я хочу уехать в Лейпциг к своей невесте. Я люблю Лили! Я хочу жить спокойно. Я не хочу больше никого обманывать! Не хочу рисковать! Мне противно это, мерзко... Мерзко ложиться в постель с... Боже!.. Нет. Не хочу и не могу! И потом, я боюсь ее мужа. Говорят, он сущий Отелло! Он же свернет мне шею, если узнает!..
Студент беспокойно зашатался. Он дрожал и испуганно озирался по сторонам, казалось, что сами стены церкви и даже цветные лучи витражей пугают его. Я думал, этот кичливый умник смелее.
Мимо нас прошла молодая пара и прошла к алтарю. Надо было сворачивать разговор. Тем более мне предстояло еще ночное дежурство.
— Как знаете, — ответил я и достал небольшой снимок, приготовленный специально для этого случая.
— Что это?
— Не важно. Главное, чтобы это так и осталось у меня, а не попало в руки к вашей невесте или ее отцу. Поверьте, я не хотел бы их огорчать, что вы — жиголо и развлекаете мюнхенских состоятельных фрау за дорогие подарки.
Ланг округлил глаза, нижняя челюсть отпала. Он попытался выхватить у меня снимок, но только царапнул воздух.
— Но это ложь, вы же знаете! Вы блефуете!.. Она не поверит вам, я все объясню ей...
— Возможно. Если будет кому объяснять. Герр Хаускнехт действительно импульсивный человек. И очень злопамятный.
Ланг крепко зажмурился, застонал и с сожалением обхватил голову руками. Когда он выпрямился, прошептал:
— Вы — дьявол…
— Ну… — я снова посмотрел на довольно пикантную картинку, — вы тоже не ангел. Надеюсь, мы поняли друг друга. А теперь запоминайте, что вы должны сделать...
***
Я приехал на службу без четверти восемь. Бросил записную книжку Ланга в ящик, решил, что займусь им позже. Чувствовал себя паршиво. Болели глаза, в ушах стоял непрерывный звон, словно в каждом ухе звенели провода... Я сел и положил руки на стол, на них - голову. Закрыл глаза в надежде хоть ненадолго заснуть...
Есть такая "веселая" пытка, одна из самых мучительных, когда человеку не дают спать. После ранения я ощутил на себе все ее "прелести". Но если еще весной мне удавалось уснуть при впрыскивании ничтожной дозы морфина (ну и
