немного коньяка от нервов), то в последнюю неделю я перестал спать совсем.
Я чувствовал усталость, зевал, казалось, дотронусь до подушки и провалюсь, забудусь, но малейшим шум — крик на улице, хлопанье окна или чихание Асти, — и я вздрагивал, как будто кто-то толкал меня в бок. Остаток ночи я ерзал в постели, ходил по комнате или чистил свой пистолет, спотыкаясь о мысль, что хочу застрелиться и хотя бы в морге отоспаться.
Излишне говорить, что утром я чувствовал себя так, словно меня раздавил танк. Ни на что не было сил. Еда не лезла в глотку, меня раздражал шуршащий передник прислуги, и как отец энергично работает челюстями, уминая завтрак...
Чтобы хоть немного взбодриться и сбить дурное настроение мне пришлось увеличить дозу морфина с 0,06gr почти в три раза. На бедрах из-за частых нарывов впрыскивать морфин становилось все сложнее и болезненнее. Мне очень не хотелось начинать колоть руки, и я перешел на прием морфина внутрь.
Бессонница, постоянная усталость и зевота. Это выматывало меня окончательно. Особенно ночью, когда лезли всякие мысли. Особенно, если они касались Алеси...
...Мне приснилась мать. Она гуляла по нашему саду, молодая и красивая, такая, какая была до моего отъезда в Польшу. Потом откуда-то появились Родриан и Бенно... Я был вне себя от злости и пытался выяснить, кто дал им охотничьи ружья перед боем. Наверняка осел Шульц. Но тут я вспомнил, что Шульцу снесло его тупую башку осколком еще в сорок первом. Кто мог поручить покойнику заниматься вооружением личного состава? Впрочем, и Родриан, и счастливчик Бенно тоже давно кормили червей...
"Харди!" — крикнул кто-то.
Я вздрогнул. С трудом открыл глаза.
В кабинете было темно и тихо, хотя я все еще слышал окрик матери. Я включил лампу, посмотрел на часы: прошло всего четыре минуты.
Невольно взглянул на фотографию Алеси, стоящую на столе. Затем левее, на календарь. Ближайшая суббота, девятнадцатое сентября было взято в кружок, рядом стоял крестик... Я долго вспоминал, кого и где должны были хоронить. Выдохнул. Потом сообразил, что девятнадцатого сентября Хорст венчался со своей подружкой в Фрауэнкирхе.
Я не дал Хорсту определенного ответа, приду я или нет. Сказал, что постараюсь. Тем более, что как такового торжества не планировалось: скромное венчание и маленькая вечеринка за городом в тесном кругу друзей и близких.
Конечно, я лукавил. Даже если бы речь шла о свадьбе совершенно незнакомого человека, я бы пошел туда из-за Алеси. Ведь она точно была в списке гостей.
Мне очень хотелось бы увидеть ее: на похоронах, венчании, крестинах, — не важно. Странно, что она сама до сих пор не захотела увидеть меня. Ведь я дал для этого очень веский повод...
...Я прошелся по кабинету, размял плечи и затекшую шею. Достал из сейфа коньяк. Посмотрел на изумрудную обложку паспорта, лежавшего там же. Решил, что будет лучше хранить его именно в рабочем сейфе. Впрочем...
По большому счету, забирать у нее паспорт было ребячеством.
Какого черта вообще мне вздумалось играть с ней в благородство? Ведь я мог приказать, припугнуть, принудить… В конце концов, кто она, и кто я.
Каждый раз, когда я думал об этом, я словно попадал в порочный круг. С одной стороны я был полон решимости преподать Алесе урок, поставить ее на место. Но как только вспоминал наш последний разговор, ее мягкий взгляд, тихий голос, когда она попросила «не мучить ни ее, ни себя…», тогда все внутри сворачивалось, раскисало. Весь гнев, вся решительность… Не знаю, что было магического в этой фразе, но она действовала на меня, как намордник. Я готов был немедленно подбросить Алесе как-нибудь этот идиотский паспорт и оставить ее в покое, как она просила, потому что я не лгал, я сказал тогда абсолютную правду, что люблю ее.
Но как только я допускал, что Алеся садится в один вагон с бароном, начиналось что-то вроде изжоги. Я снова вспоминал, кто она и кто я. Снова злился и был доволен тем, что ее паспорт в моем сейфе. А значит и она сама никуда не денется. Разве что угодит в полицейский участок.
В дверь кабинета постучали. Мне сообщили об аресте одного хитреца, задумавшего поиграть с гестапо в прятки, и что Мозер приказал мне разобраться с ним. К утру полученная информация должна была оказаться у Мозера на столе.
Мысленно я послал и Мозера и его приказ к дьяволу. Вслух сказал, что спущусь через пять минут.
При мысли, что нужно встать и снова куда-то идти, тело и суставы заболели еще сильнее.
Нет, мне просто необходимо было привести себя в порядок, взбодриться. Один черт, я не мог спать. А за работой ночь тянулась не так мучительно, да и думать о ерунде не оставалось времени.
Я снова подошёл к сейфу и взял флакончик, который достал для меня Фриц.
...В груди разливался приятный мятный холодок. Тело, казалось, становилось легче. Я почувствовал прилив сил и энергии.
Я спустился в подвал, на ходу закурил. Штефан уже ждал меня. Он расстелил на столе небольшую полоску ткани и аккуратно, как перед операцией, раскладывал на ней разного размера и вида щипцы, плоскогубцы, скальпели и другие инструменты.
Задержанный был привязан к стулу. При виде меня он задергался, стал выкрикивать, что он ни в чем не виноват, что это какая-то ошибка.
Я просмотрел его документы, задал несколько дежурных вопросов, не услышал того, что хотел, и кивнул Штефану начинать.
5
Около двенадцати часов дня меня вызвал штандартенфюрер Шефферлинг. Это было новостью, потому что я не входил в высшее начальственное звено, чтобы со мной совещался шеф гестапо. А по некоторым другим, нерабочим вопросам мы могли поговорить дома.
В приемной отца я поприветствовал Мозера. Он сидел на одном из зеленых стульев и рассматривал настенный календарь. Наконец секретарь сказал, что мы можем войти.
В кабинете отца улавливался запах табака. В пепельнице лежал окурок сигареты. Отец курил очень редко, в особых случаях. И, видимо, сейчас был как раз такой случай.
Отец долго молчал. Затем он положил перед нами какой-то обугленный клочок бумаги.
— Что это? — спросил я, рассматривая клочок.
— Вы что, безграмотны? — ответил отец. Он был явно в плохом настроении.
— Нет, я умею читать. Здесь несколько фамилий...
— Это имена сотрудников гестапо. А нашли это вчера во время обыска на конспиративной квартире.
Мы с Мозером переглянулись. В гестапо было не принято приходить на службу с портфелем или чем-то в этом роде, потому что ни один листок бумаги не должен покидать стен. Тем более список сотрудников.
Мозер взял у меня листок, надел очки и внимательно рассмотрел его.
— Фотобумага, — сказал Мозер. — А Рëске только неделю как перевелся в наш отдел. Так что, список совсем свежий.
Отец расслабил ворот рубашки и снова закурил. И было от чего — получалось, что кто-то из сотрудников гестапо был крайне нечистоплотен.
— Мозер, сколько времени потребуется, чтобы выяснить, чьих это рук дело? — спросил отец.
Мозер вздохнул:
— Это сложно, герр штандартенфюрер. Вычислить по фрагменту я бы сказал, невозможно. Только наблюдать и ждать его просчет, какой-то ошибки или счастливой случайности.
— А если мы усилим наблюдение? — вмешался я. — Проверки, обыски. Если это фото, то маловероятно, что кто-то вынес документ на улицу и сфотографировал его дома. Проще пронести маленький фотоаппарат сюда. Ту же Лейку.
— Напротив, фотоаппарат опасен, — ответил Мозер. — Можно спрятать документ к примеру под плащом, добежать до аптеки, где быстро снимут фотокопии, и вернуть. А внешне все будет выглядеть, как будто кто-то покупает лекарство от головной боли. Нет-нет. Если кто-то играет в эти игры, то он осторожен. Значит, мы должны быть осторожны вдвойне. Нужно ждать. Только ждать.
— И как долго ждать? Месяц? Два? За это время может просочиться очень много информации, — возразил я.
Мозер не стал спорить и повернулся к отцу.
— Мозер прав, — сказал он. — Никаких слежек. Никаких прямых вопросов. Все аккуратно. Присматриваетесь ко всем. Попутно проверьте, не было ли у кого каких-то денежных прибавок в последнее время. Может кто-то хвастался какой-то покупкой. Сомневаюсь, что наш предатель идейный. Скорее всего он хорошо получает. Или наоборот, может у кого-то проблемы с деньгами... Отчитываться лично мне. Ясно? И что эта информация не должна просочиться дальше стен моего кабинета, надеюсь тоже всем ясно? Это приказ, - сказал отец и посмотрел на меня.
— Так точно, — ответил я.
Мне и Мозеру отец доверял, этим и объяснялся столь узкий круг для подобной новости.
Другой вопрос, что мне при этом фактически связали руки. Я поступал в полное распоряжение Мозера по этому вопросу. Не то чтобы меня это как-то задевало: профессионализм Мозера, да и мнение отца я не ставил под сомнение. С другой стороны я считал неправильным ждать. Если бы на востоке я "ждал" после каждой партизанской листовки, ими бы были обклеены все заборы, дома и сараи...
Впрочем, в гестапо вздернуть или расстрелять у канавы десяток другой сотрудников было сложнее. Я даже усмехнулся, когда представил с петлей на шее пару ослов из архива или сопливых машинисток, которые научились красить губки и ноготки, вилять задницей, но перепечатать в срок выписки, протоколы — нет.
Я едва успел дойти до кабинета, как меня окликнул Карл. Он подошел ко мне и, прикашлянув, вкрадчиво сказал:
— Леонхард, тут такое дело...
Я уже хотел послать его к черту, если опять у кого-то из детей день рождения, или жену нужно отвести к гинекологу, а его самого в какой раз нужно прикрыть перед Мозером.
— Нет-нет-нет, — замахал руками Карл. — Там у меня в шестой допросной сидит одна фройляйн. Документов при ней нет. Но она сказала, что Леонхард Шефферлинг может подтвердить ее личность .
— Мало ли что она сказала. Нет документов — в полицейский участок, до выяснения личности, — ответил я и снова взялся за ручку двери.
— Да, но фройляйн утверждает, что она твоя невеста...
***
Увидев меня, Алеся поспешила встать, но конвойный грубо толкнул ее обратно на стул. Карл приказал "не трогать фройляйн". Заметив что-то на полу, он чертыхнулся, и топнул. В полумраке я заметил, как пробежала мышь — частые гостьи в допросных подвалах и камерах.
— Ваш ангел, криминалькомиссар? — спросил меня Карл. — В таком случае, прошу...
И он быстро сложил бумаги в папку и протянул мне. Судя по выражению его лица, он был рад свалить это дело на меня.
Я приказал отвести задержанную в мой кабинет.
Конвой я отпустил. Сел за свой стол. Алесе велел сесть на стул напротив, на котором обычно сидят посетители.
— Значит, моя невеста, — сказал я.
Алеся молчала, опустив голову. Как понял, что-то объяснять мне она пока не собиралась.
Я открыл ее досье, довольно тонкое и малосодержательное. Заинтересовал только последний листок.
— ...Четвертого сентября, — зачитал я, — в ателье по адресу... во время перерыва одна из швей поделилась, что ее дети плохо спят, потому что муж, военный летчик, сейчас находится в госпитале. Дети боялись, что к нему прилетят евреи-оборотни, которые, как известно, по ночам превращаются в чудовищ и пьют кровь раненых солдат великого германского Рейха, пока те слабы... На это одна из сотрудниц ателье, Алис Штерн, расхохоталась и назвала все
