Sans", "Lucida Grande", "Lucida Sans Unicode", "Lucida Sans", sans-serif]Как-то так получилось, что она одна во всем классе, получавшая паек по рабочей карточке, сблизилась с учителями, покуривала с ними в учительской во время перемены, иногда угощала их глюкозой, разведенным спиртом.
В июле сорок пятого эвакуированное летное училище вновь вернулось в городок, и однажды, под вечер, когда Ольга со своей матерью сидели на теплых досках своего крылечка, невесть когда прилепленного к торцу бани, и устало болтали обо всем — о каких-нибудь ничего не стоящих пустяках, а может быть, вообще молчали (да это и не важно по большому-то счету, что они делали на своем крыльце), — а важно то, что неожиданно, откуда-то со стороны, из-за кустов появился он, тот самый необычайно красивый офицер-летчик с такими же тонкими, тщательно подбритыми усиками над сочными припухшими губами, как и до войны, но уже в полковничьих погонах, вместо кубарей, в которых, если честно, Ольга так и не разобралась в свое время.
Свадьбу сыграли довольно скромную, в ближайшем кафе «Бригантина», и на следующее же утро молодая чета Кузнецовых с двумя фанерными чемоданами, выкрашенными коричневой половой краской, отбыла в Москву. Сталин любил своих летчиков, гордился ими и, пожалуй, ни один род войск в победоносной Советской армии не мог пообещать для молодых офицеров столь стремительной карьеры, как в авиации.
Квартиру молодому полковнику, орденоносцу и герою Советского Союза, выделили в небезызвестном доме на набережной, в подъезде, примыкающем к кинотеатру «Ударник». Квартира хоть и однокомнатная, но по московским меркам огромная, с длинным балконом и большой комнатой-чуланом для всяческого хлама, которую Саша (а мужа Ольги звали Александром Федоровичем), смеясь, называл «тещиной комнатой». И хотя «тещина комната» имела место быть, о переезде в Москву своей матери Ольга даже и не заговаривала. Ну не вписывалась эта малограмотная женщина в только что устаканившийся быт молодой семьи, да и в интерьер этой их уютной квартиры на пятом этаже тоже не вписывалась.
— Увы и ах! — как частенько говаривала быстро освоившаяся в московском светском, послевоенном обществе, необычайно похорошевшая Ольга. А как иначе, когда приходится соответствовать и этому дубовому, без щелок и зазоров паркету, и этой мебели карельской березы, поражающей взгляд изгибами и узорами древесины всех оттенков теплого спектра, и этим шторам тяжелого, багровых тонов бархата, неподвижно, крутыми складками ниспадающим у балконного окна. Да и самому воздуху, струящемуся вокруг дома на набережной, пропитанному шоколадом, корицей и ванилью из-за вблизи расположенной кондитерской фабрики, тоже нужно соответствовать. А про красавца мужа и говорить не стоит. Не раз и не два, прогуливаясь вечерами под ручку с Александром вдоль Москвы-реки, замечала Ольга, как на ее Александра Федоровича откровенно заглядываются и не только молодые девицы, изголодавшие за время войны по настоящим мужикам, но и солидные женщины, генеральские жены, живущие по соседству с четой Кузнецовых.
— Смотри, Сашенька, — шутливо грозила пальчиком Ольга. — Замечу что — во сне кастрирую, пикнуть не успеешь.
— Боюсь, родная моя, что ты первая загуляешь, — отвечал на это он, пропуская сквозь пальцы светлые ее волосы, с сомнением вглядываясь в опрокинутое лицо молодой своей супруги. — Уж больно глаза у тебя шаловливые... Неверные.
После чего полковник, обычно несколько ссутулившись, уходил на кухню и пил водку. Пил один, не закусывая и даже не задерживая дыхания, лишь курил папиросу за папиросой. И плакал, в пьяных слезах звал кого-то, просил у кого-то прощение. Каялся.
Ольга в такие минуты «под кожу» к мужу не лезла, чувствуя своей врожденной хитростью, что сейчас, на кухне, она будет лишней, позволяла Александру пить, пока он может, пока ему лезет, а потом, взвалив на свои плечи его безвольно обвисшее тело, переносила в комнату, раздевала и укладывала спать на скрипящий кожаный диван, ставила на пол, в изголовье, таз на случай рвоты и, присаживаясь к окну, смотрела на ночную Москву.
Муж, по-видимому, спьяну, иногда принимая ее за свою мать, давно уже умершую от голода в Ленинграде во время блокады (он также был родом из Ленинграда), жаловался и, путаясь и повторяясь, рассказывал одну и ту же страшную историю, случившуюся с ним в самом начале войны, когда немец настырно и упрямо пер и пер на столицу.
Из его слов Ольга поняла, что кто-то, в зимнюю кампанию, проморгал крупное моторизованное соединение немцев, беспрепятственно двигающееся к Москве по дороге, оставленное нашими войсками без внимания, и этот кто-то решил остановить противника силами воздушного десанта, сброшенного с советских тяжелых бомбардировщиков. Но, как часто бывает в запарке, кто-то с кем-то что-то не согласовал, что-то не доукомплектовал, и наверху было решено молодых ребят, десантников, лишенных парашютов, но вооруженных пулеметами и противотанковыми ружьями, сбрасывать на бреющем полете прямо в снег, дабы организовать живой заслон и не допустить фашистов к Москве. Десятки солдат погибли уже при приземлении, сломавшись о заиндевелые сугробы, десятки погибли, попав прямиком под колеса и гусеницы противника, и лишь единицам «повезло»: более-менее удачно приземлившись на землю, они таки вступили в бой и, как ни странно, остановили продвижение врага. Сумели.
3.
Впрочем, Ольге грех было жаловаться на своего супруга. По сравнению с другими офицерами, да и их женами, частенько захаживающих в гости к бездетным Кузнецовым, Александр Федорович пил довольно редко и мало. Сам Василий Сталин, молодой генерал, появлялся у них пьяным до отвращения, с остекленевшими глазами и перекошенным, слюнявым ртом. Несмотря на его невзрачный внешний вид: рябоватость и невысокий рост, дальновидная Ольга решила поиметь на сына вождя народов определенные виды, бросая на того томные взгляды своих зеленых глаз, и лишь появление его в обществе Тимошенко Екатерины Семеновны, второй жены Василия, спутало все ее карты.
— Выблядок! — однажды вполголоса презрительно бросил Александр Федорович, наблюдая со своего балкона, как мертвецки пьяного Василия Иосифовича с трудом впихивают в служебный сверкающий автомобиль. — Сын пса, и сам, скорее всего, сдохнет как собака.
Он обернулся и только тут заметил, что Ольга внимательно вслушивается, стоит на пороге балкона.
— Ну-ну... — фыркнул полковник и, закурив, плотно прикрыл застекленную дверь у нее пред носом.
Когда за Александром Кузнецовым пришли, он не торопясь махнул стакан водки, закурил и, в полном молчании набросив поверх полосатой пижамной куртки увешанный орденами и медалями парадный китель, спокойно пошел на выход в молчаливом сопровождении молодых ребят в строгой штатской одежде. И лишь проходя мимо прижавшейся к дверному косяку супруги, посмотрел на нее грустно и внимательно:
— Дуреха. Зачем тебе это надо было? Ради квартиры или барахла, что вокруг тебя? Напрасно. Разве ты не замечала, что здесь везде, даже на самом распоследнем абажуре, и то бирка с номером пришита? Здесь все не наше: и стены, и вещи. Боюсь, что отсюда ты уйдешь еще более бедной, чем пришла. Если вообще уйдешь.
Он шагнул за порог, и растерянной Ольге показалось (а быть может, она и в самом деле услышала), как за высокой, тяжелой дверью ее бывший уже супруг удовлетворенно выдохнул:
— Слава Богу, Ольга, что у нас нет детей.
Прав был Александр Кузнецов, ох как прав. Уже через неделю, а то и того раньше (Ольгу затаскали по кабинетам и конторам, не до календарей), ей выдали ордерок на пятиметровую комнату в коммунальной квартире на севере Москвы, и то канцелярская крыса из жилконторы, выдавая ордер, довольно откровенно намекнул, что неплохо бы было его отблагодарить за усердие и человеколюбие. Она поняла и пришла к нему в кабинет после окончания рабочего дня (другими ценностями Ольга на тот момент уже не обладала).
Через некоторое время жена этого ответственного работника ЖЭКа (вот же сука, а клялся, что одинокий!) застукала их за процессом передачи очередной порции благодарности. Был скандал: неверный муж и он же член партии с большим стажем, естественно покаявшись, вернулся в лоно советской ячейки общества, а подурневшая и несколько даже опухшая от частых возлияний спиртного Ольга со своими крашеными чемоданами поехала устраиваться в коммуналку в глухом и не обустроенном Отрадном.
4.
С тех пор жизнь Ольги, подчиняясь странной череде серых, однообразных событий,
