Карусель (из старого)
Тяжелые, холодные капли дождя, с шумом пробиваясь сквозь черные, заскорузлые ветви старых яблонь, с равнодушным шлепаньем падали на облупленный дощатый пол старой карусели, полинялых лошадок из папье-маше, жестяные клепаные двухместные самолетики.
Иногда, особенно при сильных порывах ветра, падали и яблоки — последние, уродливо-бесформенные и переспевшие, чудом провисевшие на дереве до конца ноября. Яблоки лопались при падении, плющились и брызгали по сторонам коричневато-жидким, с ярким винным запахом, пюре.
Когда яблок на полу карусели оказывалось уже до неприличности много, дежурный механик Ольга Петровна Кузнецова, она же и билетер, вздыхая, тяжело приподнималась со своей скамеечки, втиснутой в фанерную будочку, в которой по причине непогоды и отсутствия желающих покататься проводила практически целый свой день, и с хрустом, приподняв ручку рубильника вверх, включала двигатель карусели. Где-то, в глубине круглой жестяной тумбы, вокруг которой и крутились эти самые лошадки и самолетики, что-то щелкало, в пропитанном дождевой влагой воздухе отчетливо распространялся запах подгоревшей изоляции, и лишь через некоторое время, когда двигатель наконец-то схватывал, карусель медленно, скрежеща всеми своими сочленениями и цепями, начинала свой бег по кругу.
Через пару-тройку кругов яблоки, выброшенные центробежной силой, оказывались на земле, где их беззлобно матерившаяся Ольга Петровна полулысой метлой отгребала куда-нибудь в сторону, на истоптанные газоны, подальше от своего аттракциона. Иногда жесткие прутья метлы выскребали из влажного песка, рассыпанного вокруг карусели, потемневшую мелочь, и тогда она, полная нездоровой полнотой, широко расставляя забинтованные эластичными бинтами ноги, с кряхтеньем собирала монетки, заботливо протирала их о полу синего, линялого от частых стирок халата и складывала в бесформенный кошелек с никелированными защелками.
Весь механизм карусели многократно уже пережил свой максимальный срок допустимой эксплуатации, но его отчего-то не списывали и год за годом, с весны до поздней осени, Ольга Петровна изо дня в день щелкала ручкой рубильника, принося дирекции парка мизерный доход, в иные месяцы не перекрывающий расходы по содержанию аттракциона, не говоря уже о пусть небольшой, но ежемесячной зарплате Кузнецовой.
Ольга Петровна, несмотря на свою полноту, к будочке этой уже приноровилась, умудряясь в ее тесном фанерном нутре не только перекусить, но иной раз и поспать, прислонившись к стенке с выпиленным округлым окошком для продажи билетов, хотя, если честно сказать, разбухшие ее колени высовывались наружу и дверцу, также фанерную, закрыть было никак невозможно. Над окошком потускневшей ртутью амальгамы блестел обломок зеркала и темнел небольшой фотографический снимок, порыжевший и выцветший. На снимке, полуобнявшись, в напряженной позе стояли на фоне серых, грубо намалеванных скал, виноградной лозы и водопада молодая девица лет восемнадцати, с призывно накрашенными чувственными губами, в которой с трудом можно было узнать Ольгу Петровну, и увешанный орденами и медалями летчик-офицер, заметно старше своей подруги.
1. — Ольга, Ольга! — к подружке, перекапывающей небольшой, обильно сдобренный перегоревшим коксом участочек земли за приземистым двухэтажным зданием бани, подбежала раскрасневшаяся, с бисеринками пота над верхней губой девочка лет тринадцати, в полупросвечивающемся от многочисленных стирок сарафанчике. — Ольга, побежали быстрее к пруду! Там десантники с парашютами и летчики... Офицеры... Красивые — ужас! Все уже там, и Клавка, и Верка... Маринка и та прибежала, хотя у нее папка в органах...
— Верка, говоришь? — недоверчиво переспросила Ольга, рано созревшая девушка, со сформировавшейся уже грудью и слегка удлиненными, блядскими глазами необычайно-глубокого зеленого цвета. — Подожди меня здесь, — попросила Ольга подругу. — Я только переоденусь...
Она с силой воткнула лопату в землю и вприпрыжку взбежала на невысокое дощатое крыльцо, неизвестно когда прилепленное к торцу бани. Ольга со своей матерью жили в служебной комнатушке при бане, которую им выдали еще при жизни Ольгиного отца — кочегара. Отца, которого девочка, кстати, и не помнила, зарезали по пьяни лет десять назад, но комнату не отобрали, и мать, как-то уж так получилось, переняла у мужа вахту и теперь швыряла уголек в ревущую топку не хуже иного мужика.
Через несколько минут Ольга выскочила на улицу уже в чистеньком платьице с яркими васильками, несколько коротковатом. Впрочем, от этого только выигрывали ее загорелые стройные ноги. В парке играл духовой оркестр: пожарные в парадных формах с начищенными пуговицами и касками, всюду продавались цветы, воздушные шары и мороженое.
«...Солнечным и самым светлым краем / Стала вся Советская земля. / Сталинским обильным урожаем / Ширятся колхозные поля». На каждом столбе — жестяная воронка громкоговорителя. Сотни гуляющих заполнили скверы и аллеи. Стриженые кусты необычайно колючего боярышника попеременно с портретами членов ЦК и передовиков производства. Дворники в длинных прорезиненных фартуках из шлангов поливали водой разгоряченный полуденным солнцем асфальт.
У старого армянина в белом халате, колдующего над своим раскаленным чаном, девчонки купили по порции сладкой ваты и, продравшись сквозь шеренгу кустарника, оказались на берегу пруда, а там...
На разгоряченных от солнца досках лодочного причала, выстроившись в линию, стояли, замерев, человек десять парашютистов в черных комбинезонах, а совсем еще молодой человек, почти мальчишка в кожаном шлеме, отчаянно смущаясь обступивших лодочную станцию многочисленных зевак, докладывал высокому и, по мнению Ольги, необычайно красивому, смуглолицему офицеру с тонкими, тщательно подбритыми, несколько щеголеватыми усами:
— ...Товарищ начальник училища. Вверенное мне отделение воздушных десантников-парашютистов учебные прыжки закончило. Происшествий и замечаний нет. После проверки и укладки парашютов отделение проследует в расположение части. Летчик-инструктор лейтенант Груздев.
— Вольно! — приказал офицер-красавец и, посмотрев на Ольгу, клейкими пальцами уминающую остатки сахарной ваты в коричневый комочек, подмигнул ей, и только ей (она это точно почувствовала), а когда парашютисты под командованием лейтенантика Груздева покинули причал и большинство отдыхающих разбрелось кто куда, подошел, улыбаясь, к ней и, слегка приподняв Ольгину головку своими, пропахшими табаком пальцами, спросил, вглядываясь в ее бездонно-зеленые глаза:
— И как же тебя зовут, девочка?
— Ольга, — с придыханием ответила она, облизнув сладкие свои губы, расправила плечи, с вызовом подалась вперед...
— И где же живет Ольга? — вновь в своей странной, необычной манере обронил офицер, все также улыбаясь и почти не скрываясь, разглядывал фигурку девочки.
— Там, за баней... — махнула Ольга неопределенно и, неожиданно подхватив подружку под руку, бросилась прочь.
— Я найду тебя, Ольга! Непременно найду! — не скрываясь, во весь голос крикнул он ей в спину. — В следующее воскресенье жди в гости. Приду знакомиться с родителями... Обязательно приду...
Он не пришел. Да, наверное, и не мог прийти, так как в назначенный им день вот уже целую неделю шла война.
2.
Ольга с матерью так и не эвакуировались и прожили всю войну в тесной своей комнатухе, что в торце бани, хотя уже с середины июля сорок первого года здание бани отдали под госпиталь. Мать Ольги так и осталась истопницей, а сама девочка каждый вечер стирала и кипятила использованные бинты в небольшой прачечной, организованной в бывшей парилке. Она часто помогала вечно не выспавшимся, задерганным санитаркам обмывать тяжелораненых солдат и уже к концу войны, поднаторевшую на послеоперационных перевязках, вид обнаженного мужского тела перестал будоражить Ольгину юную душу. Ее, многократно видавшую молодых ребят голыми и беззащитными в самых нелицеприятных видах, не коснулась почти обязательная эпидемия школьниц-старшеклассниц — влюбленность. Записочки и случайные робкие прикосновения обошли Ольгу стороной, хотя ее, к концу школы довольно вызывающие формы несомненно лишили сна многих и многих старшеклассников.
[font="Trebuchet MS", Helvetica, "DejaVu
