завертелась словно в каком-то болезненном кошмаре.
Ее, не имеющую за душой никакой приличной профессии, тем не менее с легкостью взяли в ближайшую больницу санитаркой: благо опыт работы с больными и ранеными у Кузнецовой имелся, а в неквалифицированных медицинских работниках в стране наблюдался очевидный «голод». Но любвеобильная и безотказная женщина, особенно если в подпитии, тем более в учреждении, где каждый второй лечащий врач был мужчиной-фронтовиком и где достать спирт при определенной сноровке и наглости было довольно просто, естественно, не смогла удержаться в рамках приличия.
Ольгу Петровну уволили за аморалку — страшную по тем временам запись в трудовой (слава Богу, что к тому времени уже как два года у власти стоял великий разоблачитель культа личности, а то бы пришлось ей, бедолаге, лагерную похлебку отведать), а вместе с ней уволили и нескольких врачей, находившихся с санитаркой Кузнецовой в более или менее продолжительной и довольно близкой связи. Мужиков, правда, уволили по «собственному желанию». Вошли в положение, так сказать.
Некоторое время Ольга Петровна помыкалась еще в курьерах, уборщицах и дворниках, но однажды, плюнув на столицу, на комнатку свою в Отрадненской коммуналке, оказавшейся к тому же ведомственной, и со всем своим немудреным скарбом, вернулась в родной городишко. Мать Ольги, подслеповатая уже к этому времени старуха-пенсионерка, блудную дочь приняла если и без излишней радости, но и не корила, куском хлеба никогда не попрекала (чего больше-то уж?), а в скором времени Ольга Петровна устроилась в местный парк культуры и отдыха дежурным механиком-билетером на карусель в сезон и дворником в межсезонье.
Так бы и жили в теплой этой комнате при бане две женщины, постепенно старея и дряхлея, но Ольгина мать как-то под осень, словно предчувствуя что-то, достала из покосившегося шифоньера свои давно уже приготовленные похоронные вещи — платье да платки, перегладила их зачем-то, после легла спать, чтобы уже никогда не проснуться.
А дочь, отплакав положенное, помянула покойную красненьким и, оформив через ЗАГС какие полагаются бумаги, зажила одна, тихо и мирно. Правда, иногда Ольга Петровна срывается и, выпив бутылку водки, с криками и матерными частушками бегает по парку, грязная и обосанная, радостно рассказывая всем желающим про свое безбедное житье в Москве, в роли полковничихи. Милиция обыкновенно ее не трогает, жалеет что ли, и она, перебедовав ночку на скамейке, вновь превращается в старательного и добросовестного работника — дежурного механика-билетера в сезон и дворника в межсезонье.
