Самородок
Из-под толстого одеяла в измятом кружевном пододеяльнике с трудом выкарабкался мужчина сорока неполных лет со столь же помятым, как и белье, лицом. И волосы, слегка волнистые с благородной сединой у висков, и усы, судя по всему, обычно ухоженные и расчесанные, сейчас выглядели довольно плачевно и грустно. Трудно было поверить, что хозяин дома, Владимир Александрович Тыртов, в форме штаб-офицера гвардии, при полковничьих погонах, орденах и регалиях, изображенный на портрете, висевшем на стене над самой спинкой кровати, и человек, с трудом пытавшийся выбраться из скомканной постели, — одно и то же лицо.
— Доброе утро, Ваше Высокоблагородие.
Низким церковным басом проговорил высокий, отчаянно худой камердинер, одетый с иголочки во все черное.
В правой руке он держал небольшой, старого серебра поднос с рюмкой водки строго посередине. Рядом с водкой — граненый стакан с мутным, капустным рассолом.
— Какой нынче день, Фома?
Полковник наконец-то поднялся и после небольшого раздумья выпил водку.
— Понедельник, Ваше Высокоблагородие. — Прогудел Фома, не убирая подноса.
— Третий день, значит, пью… — Хмуро констатировал Владимир Александрович и в три больших глотка осушил стакан.
— Так точно, третий, Ваше Высокоблагородие. — Кивнул камердинер. — Как с ярмарки приехали, так и загуляли.
— Дома все ладно, Фома Ильич?
Тыртов понизил голос, оглядывая комнату.
— Да можно сказать, что да, Ваше Высокоблагородие.
Позволил себе слегка улыбнуться старый камердинер.
— Напольные часы Cortebert Watch Co, те, что стояли в биллиардной, после двух ударов палашом Вашим Высокоблагородием приказали долго жить. Я приказал их убрать из дома. С конюхом все обошлось: пулю из задницы вынули, рану обработали. С фельдшером Грильборцером я рассчитался. Он убежден, что дня через три-четыре конюх сможет уже выходить на улицу.
Ваш любимый охотничий капсульный штуцер я у вас от греха подальше отобрал и спрятал. Конюху наказал, чтобы он, сволочь, впредь под вашими окнами упряжь дегтем не пропитывал.
Ваш мундир и ваши чикчиры уже постираны и отутюжены.
— Да… — Хмуро проговорил полковник, разглядывая свое отражение в зеркале. — Всего три дня — и на тебе… Разучился пить нынешний русский офицер, разучился… Похоже, пора подумать и о женитьбе.
— Фома.
Владимир Александрович отвернулся от зеркала и подошел к камердинеру.
— Расстарайся, голубчик, по поводу бани, потом обед пожирнее, а потом мы с тобой поговорим, так сказать tête-à-tête…
Да, кстати о часах: будешь выбирать взамен тех, порубленных, первым делом бой попроси послушать… Прошлые гремели — аж стекла дребезжали…
Полковник еще раз внимательно оглядел худощавую фигуру камердинера и, похлопав его по плечу, бросил, подходя к окну.
— Ты уж, голубчик, Фома Ильич, за мной поглядывай, лишний раз мне пить не давай, особенно если без подобающей закуски… А сейчас ступай, ступай…
После бани, сытного обеда полковник в тяжелом с кистями халате прохаживался по биллиардной. Он был тщательно выбрит, усы в меру напомажены и подзавиты. На биллиардном столе темные шары мамонтовой кости, в пепельнице из раухтопаза дымится сарептская сигара.
Некурящий из старообрядцев камердинер морщится, незаметно отодвигается от сигарного дыма, но молчит, ожидая, что скажет его барин, полковник Владимир Александрович Тыртов.
Тот тоже молчит, лишь иногда подходит к столу, пару раз затянется сигарным дымом и вновь начинает фланировать вдоль стены, от кадки с фикусом до кадки с пальмой.
— Как съездили, Ваше Высокоблагородие?
Камердинер не выдержал и незаметно отошел от стола поближе к окну.
— Ты имеешь в виду ярмарку?
Полковник остановился, загасил сигарный окурок и опустился в кресло у пальмы.
— Да там все нормально. Шишигин и Грибков — мужики хваткие, им только образования не хватает. Шишигин в год по двадцать тысяч рублей на своих пуговицах из агатовой массы имеет, а товарищ его, Грибков, стеклянными бусами из фальшивого перла со всеми племенами, что в Сибирской тайге проживают, торговлю ведет. Обоз с пушниной по первому снегу ежегодно в первопрестольную привозит. Я им давно уже вольную хотел отписать — не хотят. Подо мной, мол, безопаснее. Ну да Бог с ними… Я в Нижний просто так, от скуки съездил. Сам знаешь, в августе здесь, в поместье, скука смертная, впрочем, и в Москве не веселее. Вот я и поехал…
Полковник сквозь зубы ругнулся и раскурил новую сигару.
— Ты знаешь, Фома Ильич, кого я там встретил?
Михаила Сергеевича Климова, главу Нижегородской городской думы. Мы с ним в Первом кадетском корпусе с пятилетнего возраста обучались, а в четырнадцать на дуэли стрелялись из-за мадемуазель Кати Савицкой. Слава Богу, ни я, ни он тогда толком стрелять не умели, да и мадемуазель была та еще девица, из кордебалета, как оказалось.
Ну а потом наши пути разошлись. Я пошел по военной части, а он по гражданской.
Полковник сплюнул табачную крошку и, вглядываясь в тлеющую сигару, потребовал кофею.
— Сию минуту, Ваше Высокоблагородие.
Камердинер достал из кармана небольшой серебряный колокольчик с крупного звена цепочкой на ручке и позвонил в него.
Довольно скоро в биллиардную впорхнула молоденькая дворовая девка в длинном до пола сарафане с подносом в руках.
На подносе чашка кофе, блюдце с тонко нарезанным лимоном и несколько кусочков колотого сахара.
— Молодец, Фома Ильич. — Кивнул головой довольный Владимир Александрович Тыртов и продолжил.
— Приехали мы в его городскую усадьбу, перекусили и прошли в зимний сад поболтать, молодость вспомнить, да и покурить заодно. Супруга Михаила Сергеевича, Елизавета Александровна, женщина во всех отношениях добропорядочная, но на здоровье слаба, и от того и сам глава Нижегородской городской думы и все его гости курят непременно только в зимнем саду. И вот курим мы ароматные пахитоски, а я паркетом любуюсь.
Par honneur, я такие кружева из дерева даже в усадьбе Демидовых, что в Гороховском переулке, не видывал. А уж там, поверь, все сделано по высшему уровню. Заметил Михаил Сергеевич мою заинтересованность и давай язвить, что, мол, в моей-то глуши подобную роскошь, сработанную греками, и не увидишь.
Ну а я ему небрежно, как смог, так и выдал, что, мол, за такую работу я бы этих самых греков пинком выпроводил. И что у меня в усадьбе паркет не хуже, чем в Николаевском зале Зимнего дворца, и его, кстати, положил мне самый обыкновенный русский мужик.
Одним словом, Михаила Сергеевича Климова, главу Нижегородской городской думы и моего однокашника, я ожидаю к этому рождеству… Так сказать, с визитом. Впрочем, дорогой ты мой Фома Ильич, это еще не все…
Полковник вздохнул и начал раскуривать новую сигару.
— Да что же еще, Господи?.. Мне кажется, и этого, Ваше Высокоблагородие, за глаза будет…
— Кха, ха… — Закашлялся табачным дымом Владимир Александрович и промокнул носовым платком выступившие слезы.
— Мы с Михаилом Сергеевичем заключили пари. Что если мой паркет, сработанный русским мужиком, поразит Климова и супругу его, то он мне дарит дюжину чистокровных русских борзых вместе с опытным собачником, двуствольный Леопольд Бернард, двадцать четвертого калибра, и мастеру-паркетчику, так сказать, самородку крепостному, два золотых червонца.
— А если не глянется господину Климову ваш, Вашего Высокоблагородия, паркет, тогда как?
Высокий камердинер вроде бы даже в росте сдал.
— Если не глянется?..
Полковник взял инкрустированный красным деревом кий и с силой разбил заготовленную пирамиду шаров.
— Если не глянется, то вся фабрика Гавриила Никитича Шишигина по производству пуговиц и бус из стеклянного перла, что в селе Прокошево, вместе с оборудованием и рабочими мужиками переезжает в Нижний Новгород на вечное поселение. Вот как-то так…
Шары на зеленом сукне наконец-то успокоились и остановились.
А камердинер уже громко и требовательно звенел своим колокольчиком.
Вместо девицы с подносом перед ними появился плотно сбитый мужик в шароварах и косоворотке, дворецкий, или, как он себя называл, важно при этом надувая щеки, мажордом, чем-то отдаленно
|
