Ой, гудела, как пчелиный улей, выставка картин выпускников художественной академии. Респектабельные (их было меньше!) и вполне демократичные (раньше бы сказали — разночинцы) посетители бродили от стены к стене, из зала в зал, приглушенно переговаривались, всматривались в полотна, кривили губы, закатывали глаза, хмурили брови, ахали, охали — словом, проявляли весь спектр эмоций: от снисходительности до восторга.
Выставка была устроена в зале на первом этаже местного Дома культуры. Само здание было с историей: его строили после войны пленные немцы, и среди крепких, кряжистых типовых домов вдруг вознеслось к небу строение с высокой остроконечной крышей, ажурными каменными сводами и стрельчатыми окнами. Для полного ощущения готики не хватало лишь витражей и шпилей. Но солнечный свет, просачиваясь сквозь узкие окна, становился молочно-опаловым, переливался голубыми, персиковыми и розовыми оттенками, играл веселыми бликами на коричневом крашеном полу и вполне мог сойти за витражный. Лучшего места и освещения для выставки трудно было найти.
— Смотри! — подтолкнула Яю подруга. — Около твоей стоят. Задерживаются. Нравится!
— Да ну, выдумываешь, — отмахнулась Яя.
Но сердце уже сладко заныло, а колени предательски задрожали. О, это творческое наитие! Знала ведь, чувствовала, что ее картина привлечет внимание. И все же еще раз буркнула, словно боялась сглазить:
— Да ну тебя! Ничего они не задерживаются.
Подруга беспечно жевала конфету и стреляла яркими карими глазами в сторону какого-то верзилы.
Более разных по внешности и характеру людей, чем Яя и Тома, трудно было найти. Худенькая, высокая, нервная, словно сотканная из одних острых углов, Яя и маленькая, круглая, добродушная Тома — ни дать ни взять Дон Кихот и Санчо Панса в женском обличье. Они понимали друг друга с полуслова и уже сами не помнили, как началась их дружба. Казалось, она была всегда.
Но началась она с...
— Тебя как зовут? — обратилась Тома к долговязой девушке в очереди на вступительный экзамен.
Та грызла ногти и сосредоточенно поправляла очки. Четкая периодичность этих действий: раз — рука к глазам, два — ко рту, три — опять к глазам — развеселила Тому. Что-то хрупкое, беззащитное угадывалось в этой высокой угловатой фигуре, в тонкой шее с пульсирующей голубой жилкой, в сведенных к переносью бровях.
— Яя, — буркнула абитуриентка.
— ?!!
Та молча вытащила из сумки паспорт.
— Так ты Лала?
— Да. Я «л» не выговайиваю.
Как оказалось, Яя-Лала не выговаривала не только «л», но еще «р», «к», «х» и «щ». Это еще больше умилило Тому. Старшая сестра четырех братьев, она привыкла всех опекать, заботиться, подтирать носы, успокаивать. И здесь сработал тот же рефлекс: «С этой длинной надо подружиться. Пропадет без меня».
В свою очередь Яя-Лала почувствовала себя надежно в обществе этой кругленькой, как колобок, кареглазой девушки. Глаза были небольшие, но такие яркие; губы — тонкие и узкие, но поминутно раскрывались в улыбке. И улыбка эта успокаивала, обещала: «Все будет хорошо, не волнуйся ни о чем!»
Так и случилось. Вступительные прошли как нельзя лучше.
Правда, Яя-Лала изрядно повеселила преподавателей, описывая картину художницы Рыбалко «Материнство». В пересказе это звучало так:
— А на кайтине Вайентины Ебайко изобйязена зенсина с ебёнком.
Пять человек из приемной комиссии, как по команде, уронили ручки и нырнули под стол. Вынырнули они с красными лицами, вытирая глаза. И только у шестого члена комиссии, профессора кафедры архитектуры, ни один мускул на лице не дрогнул. Видно, профессия сказывалась…
— Кстати, а чего ты Лала? — спросила Тома, когда новоиспеченные студентки уже поглощали винегрет в столовой академии.
— Мама Есениным зачитывалась. Все хотела в Персии побывать или в Азербайджане. Но не довелось. Назвала в честь его «прекрасной Лалы».
— А чего не довелось?
— Умерла. Меня тетка воспитывала.
— А отец?
Лала аккуратно вытерла кусочком хлеба тарелку, смахнула крошки в горсть, а потом — в рот.
— Прочерк…
Тома умела быть деликатной.
— Вкусный тут винегрет. Давай еще по порции, я не наелась.
И для пущей убедительности похлопала себя по животу.
— Давай!
Лале стало весело. Тома словно несла с собой свет: не ослепляющий, холодный, как нож хирурга, а теплый, торшерный, уютный. Ей единственной она позволила называть себя не настоящим именем, а этим смешным и немного нелепым — Яей.
Студенческие будни складывались… своеобразно и напоминали песенку из детского фильма:
«Папа у Васи силен в математике,
Учится папа за Васю весь год.
Где это видано, где это слыхано:
Папа решает, а Вася сдает?!».
Учится папа за Васю весь год.
Где это видано, где это слыхано:
Папа решает, а Вася сдает?!».
Нет, конечно, Лала не училась за подругу весь год, и экзамены Тома сдавала сама. Но училась она по конспектам Лалы, в которых все было так понятно и подробно растолковано, не то что в учебниках. И над этими конспектами не хотелось спать, как над учебниками.
Ускользающие из памяти даты, термины, имена живописцев и скульпторов, картины, фрагменты архитектурных построек словно по волшебству укладывались в голове, стоило Томе только открыть конспекты подруги. А при виде учебников на Тому наползала тоска, и до смерти хотелось в родной, затерянный среди пыльных сиреней дом с маленьким двором, к маме, папе, непоседливым братьям, кроликам в садке, псу Лохтику и кошке Манюне.
Но Тома усилием воли сгоняла с себя тоску (ей надо было вернуться к родным только дипломированным специалистом и никак иначе!), захлопывала в сердцах учебники и раскрывала волшебные конспекты.
И дом в пыльных сиренях не исчезал, но становился бледнее и тише. И опускался на дно души, как Китеж-град — на дно озера Светлояр, чтобы когда-нибудь воскреснуть в свой день, в свой час.
Тома не была завистлива и начисто лишена чувства соперничества. Раз и навсегда сказав себе, что ее подруга самая умная, талантливая и утонченная, но при этом витающая в облаках, она решила взять на себя всю практическую сторону их быта: обустраивала комнату в общежитии, закупала нехитрую провизию и стряпала из нее простую, но сытную и вкусную еду.
Вовремя подсовывала подруге стакан чая с печеньем, тарелку с бутербродами, а та — сама рассеянность — даже не замечала ее стараний.
Тома не обижалась. Наоборот, непрактичность Лалы вызывала у нее умиление.
«Яечка…» — с нежностью думала она про себя и в сотый раз принималась перебирать в памяти парней своего поселка. Надо же такую фантазерку замуж пристроить!
Но всякий раз в сердцах захлопывала записную книжку памяти: ну нет такого, кто мог бы составить ее Яе пару.
А сердце уже рисовало заманчивые картины: вот поедут они на каникулы, и вдруг случится чудо — понравится Яе кто-нибудь из местных, останется она жить рядом с Томой. Так, чтобы вместе навсегда.
— Павловская! Кто Павловская? — пронеслось по залу.
— Слышь? Тебя зовут, — Тома толкнула подругу в бок так, что та покачнулась.
У стола, накрытого бордовой скатертью, стоял маленький румяный старичок. На шее его был повязан щегольской пестрый платок, но и сквозь него виднелись склеротические жилки.
В толпе вздохнули.
— Дилов… сам Дилов!
— Это одна из наших лучших студенток, — услужливо вмешалась декан. Умильно заглядывая то старичку в глаза, то бросая тревожные взгляды на Лалу, она нервно перебирала бумаги на столе, и на лице ее читалось: «Лишь бы все прошло тихо и спокойно».
Оранжево-опаловый луч влетел в пыльное окно, распластался бликом на одной из картин и лег на скатерть, отчего та сразу приобрела густой винный оттенок.
— Ткань, впитавшая полуденное солнце, — усмехнувшись, сказал старичок и обратился к Лале.
— Ваша работа?
Девушка кивнула.
— Грубые мазки, резкие светотени, почти тенебризм и при этом мягкая лессировка… — старичок явно с удовольствием сыпал терминами. — Все на контрасте, сочетание несочетаемого… и в результате получается что? — он взял паузу.
— Что? — упавшим голосом произнесла Лала. Лицо ее стало зеленоватым.
— И-зя-щес-тво! — раздельно проговорил Дилов. — Гармония контраста. Браво! Горжусь, что в стенах нашей академии обучалась такая талантливая студентка.
Декан и толпа выдохнули. Тома в углу сжала кулачки и выставила вперед большие пальцы в победном жесте. На лице ее было написано: «Моя подруга!» — о своем натюрморте, висевшем в соседнем зале, она и не вспомнила.
Лала стояла ни жива ни мертва. Маститый художник продолжал расхваливать ее картину, указывая то на одну, то на другую верно подмеченную деталь. Голос его доходил до Лалы как сквозь толщу воды. В душе у нее бушевала буря, а в висках стучало, как молотом по наковальне.
— Вы слышите меня? — старичок зарумянился еще больше и улыбчиво обратился к ней. — Что вас натолкнуло на такой сюжет? Откуда в столь юном возрасте такая мудрость и зрелость мышления? И такое название: «Серые глаза, синие глаза»? Расскажете?
Лала пролепетала что-то невнятное, вроде: «Какие-то воспоминания, обрывки из рассказов родных», — и умолкла, теребя прядь волос.
Старичок еще раз похвалил работу, благосклонно улыбнулся и отошел к противоположной стене. Декан торжествующе взглянула на Лалу — взгляд обещал и почетную грамоту, и красный диплом.
Тома бросилась к подруге.
[justify]— Ну? Что я говорила? Твоя работа будет самой лучшей!