И рассмеялась широко и радостно — как смеются только чистосердечные люди.
Лала взглянула на ее тридцать два великолепных зуба и невольно улыбнулась.
— Какой?
— Что какой? — не поняла Тома.
— Зуб какой даешь? У тебя их полный рот.
— А, выбирай какой хочешь, — отмахнулась та. — А я тебе дело говорю: поедет в Венгрию твоя работа. А сейчас пошли поедим, иначе я собственный натюрморт слопаю!
— Томка, Томка моя! — Лала обняла подругу. — Пойдем. Только сейчас, погоди минутку.
И замешкалась, глядя на картину.
Что они в ней нашли? Почему хвалят? Полотно как полотно, не хуже и не лучше других.
Фон светло-коричневый, справа — обрывки листов календаря, нотные знаки, слева — уходящая вдаль дорога, обсаженная соснами.
На переднем плане — молодая женщина с красивым лицом и огромными серыми глазами. Будто сотни глыб лежалого льда смотрелись в них и застыли.
На заднем плане — полная немолодая женщина в цветастом платье и тапочках. Седоватые редкие волосы стянуты узлом. Лицо открыто, и на нем синие провалы глаз, будто небо отразилось в них…
***
От детства у Лалы остались отрывочные воспоминания. Раннее детство — пустота. Только смутно: наплывающий время от времени запах огуречного лосьона. Потом она поняла: так пахли руки матери, когда та наклонялась над ней, вырез шеи в зеленом халате, каштановые волосы. Хотелось, чтобы этот запах был всегда.
Лет с четырех — чётче. Она стоит у окна на табурете, смотрит на небо и канючит:
— Когда мама? Когда мама?
Суровый юный голос из соседней комнаты обрывает ее. Это молоденькая тетка, сестра матери. В ее планы вовсе не входило сидеть в этот вечер с ребенком.
— Я тебе что сказала? Смотри на небо. Как первую звезду увидишь — мама придет.
Лала всматривается до боли в глазах. Но попробуй разгляди что-нибудь, когда перед окном растет пушистая ель и норовит схватить первую звезду в свои лапы.
Лала уже готова заплакать, но тут — поворот ключа в двери, и на пороге — мама. Красивая, тоненькая, душистая.
— А сегодня у нас праздник! Получка. Будем курочку жарить с картошкой и чай с пирожными пить!
Это действительно маленький праздник. Каждый раз в день получки мама покупает курочку и пирожные. И в маленькой семье — пир.
Школа. Мама отводит Лалу в первый класс. Линейка. Банты. Гладиолусы. Первая и самая любимая учительница — Валентина Даниловна. У нее открытое доброе лицо, седые волосы зачесаны назад и синие, как звезды, глаза.
Потом воспоминания теснятся в какой-то ком, покрытый коричневым туманом. Когда туман рассеивается, Лала видит себя в семье тетки. Та заплетает ей косички, но руки ее не пахнут, как у мамы, огуречным лосьоном. Они вообще ничем не пахнут.
— Не верти головой, некогда мне, — слышит Лала ее голос.
— Мне бойно! Ой!
— О, Господи! Когда ты только говорить правильно будешь? Картавишь, шепелявишь, каша во рту.
Никакой каши во рту у Лалы нет. Она вообще не любит кашу. Но тетка каждое утро заставляет ее есть.
На перемене Валентина Даниловна подзывает к себе Лалу и ловко, так, чтобы не увидели другие, переплетает ей косички. Как у нее это получается — совсем не больно.
— Ну, — тихонько спрашивает она, наклоняясь к уху девочки, — как я тебя учила? Как тебя зовут? Скажи: Ла-ла.
— Яя, — тихо говорит Лала.
— Эх ты, ляля, — смеется учительница. И смех ее добрый. — Ну ничего, Яя, так Яя.
А еще у Валентины Даниловны есть дочка. Она учится в седьмом классе. И Лала иногда слышит, как мать говорит о ней с другими учительницами:
— Очень, очень сдержанный характер. Чтобы болтала по телефону с подружками, или на переменах, или время зря теряла — никогда! Из школы — сразу домой или на секцию. Всегда целеустремленная: уроки, плавание, шахматы, музыка.
И лицо ее расцветает при этом — гордится дочерью.
А Лале непонятно, как можно уйти сразу после школы, когда начинаются самые заветные девчоночьи тайны. Но раз Валентина Даниловна говорит — значит так правильно. Вот бы и ею, Лалой, кто-нибудь так гордился.
Потом в памяти все несется с удивительной быстротой, словно бешено кружатся разноцветные пятна: учителя старших классов, почти все уставшие и недовольные, выпускные экзамены, крик тетки: «Куда поедешь, куда поступать? Лучше бы здесь работала», тихий голос ее мужа: «Ну, пусть едет, вдруг получится», и опять крик тетки уже на мужа, хихиканье их детей.
Пятно зеленое… Отъезд. Поступление. Стипендию начислили. Тетка подобрела, даже подарила несколько новых полотенец:
— Это чтобы твои общежитские не думали, что у тебя ничего нет. Как-никак из приличного дома едешь.
И неловкое, запекшееся в губах:
— Ты это… зла не держи на меня… Сама знаю, не ласкала тебя… ну… тяжело нам, сама видишь…
— Что ты, тетя, спасибо тебе.
— Ладно. В добрый час. На каникулы приезжай хотя бы.
И пошла, не оглядываясь. Сухая, тонкая, жалкая…
Пятно красное… Каникулы после третьего курса. Сессия на «отлично», как всегда. Томка ходит по коридорам, как начищенный самовар, сияет: «Вот с кем я дружу!»
— Может к нам? — Тома просительно заглядывает в глаза. — Мама пирожков напечет, под сиренями ковер постелем…
— Нет, не обижайся. В следующий раз. Своих проведать надо.
…Тетка еще больше усохла, постарела. И голос стал глуше.
— Мы тобой тут все гордимся. Ты молодец.
И совсем тихо:
— Ты бы помогла моим оболтусам, а? Совсем от рук отбились…
Две недели Лала пыталась привить двум"оболтусам" тягу к разумному, доброму, вечному. Не получилось. Стоило ей открыть рот — они покатывались со смеху и передразнивали ее:
— Яя, Яя, коцесь цяю?
В конце концов тетка махнула рукой:
— Оставь. Не в коня корм…
Пятно синее… Куда интереснее, чем сидеть с теткиными оболтусами, было ходить к старой музыкальной школе. Она стояла на берегу озера, и вид оттуда был таким тихим и умиротворяющим, что сразу забывались все тревоги. Широкая гладь воды, темно-голубая днем и зеленоватая от лунного света ночью, была спокойной всегда. От ветров озеро защищали сосны, высаженные полукругом. И казалось издалека, что на мир смотрит огромный синий глаз, опушенный густыми ресницами. Лала любила это место, оно придавало ей сил, особенно в единственный волшебный час суток — пять часов вечера, когда день уже отдыхает, а сумрак еще не вступил в свои права.
…Она не сразу узнала в грузной старой женщине Валентину Даниловну. Та вышла из дверей музыкалки в цветастом платье и тапочках. Седые редкие волосы стянуты узлом, опухшие ноги, синие, не поблекшие глаза.
— Ва… Валентина Даниловна! — от волнения Лала запнулась на букве «н».
Женщина вгляделась. Потом уверенно:
— Лала. Лала Павловская. Детка!
— Ну и память у вас, — восхитилась Лала.
— У учителей она профессиональная, — улыбнулась женщина. — Погоди, я сейчас. — Она вошла в здание, и через стеклянную дверь Лала заметила, как Валентина Даниловна сняла со швабры тряпку, аккуратно расправила ее на ведре, задвинула их в дальний закуток и вымыла руки.
— Ну, пойдем! Я так рада, что ты здесь. Рассказывай, как, что, как учеба? Замуж не вышла еще? — женщина сыпала вопросами, будто боялась, что ее оборвут.
— Да, все хорошо. Валентина Даниловна, вы здесь…
— Работаю, — спокойно ответила та. — Уборщицей. Ну а что мне на пенсии надо? Подрабатываю, лишняя копейка не помешает.
— А дочка?
— Она у меня умница, — горделиво расправила плечи женщина. — Музыковед в столице, в консерватории работает, замужем, диссертацию пишет, внучок у меня.
— Но… — Лала хотела что-то сказать, но такой пронзительный свет ударил из синих глаз, словно само любящее сердце отразилось в них.
— Зайдешь ко мне? Тут недалеко от моего дома, немного подняться только, — улыбнулась учительница. — Я рыбы нажарила, нашей форельки. Она мелкая, но вкуснющая, пальчики оближешь. Чаю потом с тобой попьем с вареньем.
Лала словно оказалась в комнате 50-х годов прошлого века. Маленький диван с жесткой спинкой, круглый стол под зеленой фестончатой скатертью, высокие подставки под цветы: как на подбор — все кактусы, герани и «тещины языки».
— Все из кабинета своего пришлось принести, когда на пенсию вышла. Бывает флора парковая, садовая, а это школьная — неубиваемая. Все стерпит! А от вас, малышей, много им терпеть приходилось: кто уронит, кто полить забудет, а они ничего — стоят, не гибнут.
За чаем Валентина Даниловна рассказывала Лале про дочку, показывала карточки из альбома. Девочка в шубке и меховой шапочке, подросток на качелях, за шахматной доской, в бассейне, девушка за пианино, с книгами за письменным столом. И везде — сосредоточенный взгляд прозрачных серых глаз.
— Ты заходи ко мне, когда приедешь еще. Хорошо? Подожди… Возьми. Домашнее. Черная смородина. Полезное.
В руках у Лалы оказались две банки с вареньем.
— Ну, до свидания, Яя, Лала, лялечка… Приезжай.
[justify]Дверь осторожно закрылась. Лала спустилась к озеру. В сумерках вода в нем казалась