выпьем.
Выпили молча, закусили утятиной.
- Так что с Шустовым потом?
- Ты вон бедрышко бери, налегай. А с Витей… с осколком рядом с сердцем потом недолго жил. После похорон его, мне от него посылка пришла вот с этим собранием. Завещал он мне его… от корки до корки. Вот, читаю. Просвещаюсь. Школу-то кое-как, да и какая школа в селе, когда дел в колхозе невпроворот. А школа в колхозе у нас тогда была средней, мальцов было много. Теперь-то в этой школе и сельсовет, и почта, и клуб хмм… для кому за… Это теперь… ну да сам небось видал.
- Коль, а вот эти твои рисунки?..
- Об них позже, лады? А мы еще по пол стакашке дерябнем и тогда за дело. Я уже все продумал. Композицию, свет, ну и прочее. Ведь ты же за этим пришел, я так понимаю.
- Пожалуй, я больше не буду. Крепкая у тебя настойка. Рука будет плохо слушаться.
- Ну, гляди. Академику виднее, а я приму на грудь.
Пока Христофорыч устанавливал мольберт, Николай сходил за дровами, хотя у печки были еще поленья. Лампу снял из-под потолка и поставил на большой сундук. Дверцу печи оставил открытой, чтобы огонь давал дополнительный подсвет, а сам сел подле на низенькую скамейку.
- Вот, господин художник, натура готова. Можешь командовать. Извини, парадного камзола в моем гардеробе обнаружить не удалось. Рисуй, как есть.
Христофорыч сделал свою треногу пониже, приставил рядом табурет, сел. Посмотрел, потом отодвинулся чуть ближе к двери.
- Коля, ты прислонись-ка левым боком к стене. Угу… волосы распусти, справа прядь пусти на грудь. Так сойдет. Колени к себе ближе и повыше. На колени руки сложи. Нет, не «в гребенку», а рука на руку. Голову чуть ниже… это много… и чуть на меня… Отлично.
- Неподвижно сидеть?
- Желательно. И можешь пока разговаривать. Рассказывай, что хочешь, но когда скажу «стоп», замри и задумчиво так смотри на огонь. Нет, не так, глупо выглядишь, просто смотри. Удобно сидеть?
- Вполне.
- Тогда приступим. Рассказывай, о чем хочешь.
- Ты, Дима, спрашивал о рисунках, что у меня за спиной? Оценку не спрашиваю, сам знаю, что они никудышные. По твоей книжке пробовал рисовать, но видать руки у меня «крюки», не шибко приспособлены. Ладно, я не об этом. Сказать тебе почему я бобылем стал? Не был женат да и родных у меня не осталось.
- И как ты совсем без женщин? Целибат принял?
- Ну, почему, раньше, когда невмоготу было терпеть, в Будановку по ночам к одной вдовушке захаживал… может раз в месяц. Как говорится, без любви и обязательств. Но это теперь в прошлом. Дальше расскажу о том, о чем еще никому никогда не рассказывал. Ты первый. Пожалуй, начну с самого начала.
Во втором или третьем классе, сейчас не вспомню, появилась у нас в классе новая учительница, только из института по распределению к нам. Молоденькая такая, было ей тогда двадцать один или два. Ну, я в нее сразу, с первого взгляда влюбился по уши. Казалось мне, что кроме нее я видеть больше ничего не хочу. Ходил за ней по пятам как щенок какой. До дому провожал каждый день. Ну, правда, не рядом шел, чуть поодаль. Знаю, что это нормально. Все малыши в своих первых учителей влюбляются… после мамки, конечно.
Что я тогда вытворял… и смех и грех. Письма вздумал ей писать любовные. В сказках разные нежные слова выискивал. Вроде, «Краса моя ненаглядная», «Свет очей моих». Теперь вспоминать забавно, а тогда с таким упоением и туканьем сердца писал. Ну, и подбрасывал ей незаметно. Не знаю, читали ли. Когда летом уезжала в отпуск, такая тоска на меня находила. Считал дни, когда этот ее отпуск закончится. Конечно, она замечала, что я к ней неравнодушен. Только головой укоризненно качала, а я краснел до затылка. Итак, год за годом не проходила эта моя влюбленность. Да, это уже в восьмом классе под новый год было. Тогда она уже у нас преподавала только историю, подловил момент, когда она была одна, ну и признался в любви. Что-то лепетал, не помню уже.
- Стоп. Замри, смотри на огонь. Хорошо. Еще чуток… все, можешь продолжать.
- Посмеялась она тогда надо мной. Не обидно, но как-то так… будто ей самой неловко стало. А я возьми и ляпни, что мол, готов на ней жениться, через полгода, когда шестнадцать исполнится. Но даже если она не согласится, чтобы не случилось в жизни, я буду любить ее вечно, до самой гробовой доски. Вот какие воспоминания нахлынули, будто вчера было все. Дима, я, пожалуй, еще выпью. Я запомнил, как сидел, ты не волнуйся, будет точь-в-точь.
- Коля, мне-то что, это ты так сильно разволновался. Ладно – пауза. - А про себя Христофорыч подумал:
«Ну и как такой романтизм можно передать на холсте? Тут одним старанием не отделаешься».
После небольшого перерыва, в который Николай полный стакан настойки хватанул, а потом еще свернул и закурил большую самокрутку с табаком собственного производства. Наконец устроился в прежней позе
- Ладно, погнали дальше. – и вдруг весело рассмеялся – вспомнил. В то время у нее уже был жених, тоже из приезжих. Константин. Такой тощий очкарик. Мы его глистом звали. Преподавал у нас математику. Как же я его ненавидел, ты бы знал. Похоже, что моя любимая ему про меня все рассказала. Он как вызовет меня к доске, так посмеиваться начинает. Я готов был его только за это убить. Ну, и тоже… то дохлую кошку ему в гардеробе в валенок суну, то еще какую пакость выдам. Хулиганил, одним словом, но ни разу не попался на месте преступления. И как же я радовался, когда его перевели. Или сам ушел, не знаю, в другую школу в областной центр. А она, каждый раз, когда встречалась со мной, всегда губы поджимала чтобы не рассмеяться. А в глазах такие веселые искорки бегали, с ума сойти, не встать. А однажды, зимой было, увидал случайно, как она из бани в одной длинной рубашке, прилипшей к телу выскочила на мороз и в сугроб. Я думал в обморок грохнусь. Не помню сколь тогда стоял, схватившись за плетень чтобы не упасть.
Потом, осенью уже, в армию меня и еще троих пацанов вся деревня провожала, все нас целовали, обнимали. Вот тут и она ко мне подошла и поцеловала сама на прощание, посмотрела на меня такими грустными глазами и шепнула только, «береги себя». А я ей в ответ «дождись меня, слышишь». Опять мотнула головой. Мол, нет, «не надейся» и ушла, не оглядываясь…
Христофорыч уже давно не рисовал, просто сидел и слушал невольную исповедь Николая-Лесовика и вспоминал, свою жизнь, были ли в его жизни подобные моменты? Наверное, были, только он в суете жизни успел их хорошенько забыть…
-… Через полтора года вернулся, год Афгана посчитали за два, а она уже замужем, и уже в положении. Меня на курсы в областное лесничество определили на три месяца, а потом поставили сюда лесником. Вот уж, не могу и сосчитать сколь годков.
Николай замолчал, подкинул в печь пару поленьев и уставился на огонь. И столько в его взгляде было невыразимой печали, что Христофорыч вдруг снова схватил карандаш, боясь упустить этот момент, начал быстро рисовать.
Николай же тяжело вздохнул и продолжил.
- Думал все, кончилась жизнь. Тут еще мать с отцом схоронил, друг за другом ушли. Подумал тогда, что и мне пора, только все решал, повеситься или утопиться. Было и такое дело. Да только как раз в это время я и получил тяжелую посылку от Вити. Начал читать ну и увлекся. Читал и все больше и больше удивлялся. Ёлы-палы, это ж сколь за века писатели наворочали. Что ни роман, то все про любовь да про любовь. И много про безответную любовь. И жили же как-то. А я как же? Я что, дурее их? И разом постановил для себя - жить должен, за себя, за Виталика, за книги им завещанные, за всех пацанов, что не успели по настоящему, полюбить. А моя любовь безответная никуда не делася, вон живет себе, детей рожает, мужик у нее работящий. И совсем не важно, что с тобой у нее ничего не получилось, она же рядом. Главное, что я люблю ее по-прежнему. Ведь любят не за что-то, а вопреки всему. Вот такая у меня мысль появилась. Или вычитал где, неважно и это, в конечном счете. Главное, что я радуюсь. Радуюсь, что люблю эту женщину, мой лес, любую погоду. Лесу-то я могу говорить о своей любви сколь угодно могу орать, но лучше шепотом, интимнее что ли выходит. Главное, поверишь ли, лес… он-то мне всегда отвечает взаимностью. По-разному – то шепотом листьев, то скрипом стволов, а то «морзянкой» дятла. Это ли не счастье?
Николай посмотрел с хитрецой на Христофорыча
- А тут еще в деревне поселился художник, и вроде как по слухам тоже, как я одинокий, бобыль стал быть. Подумал, чем же я-то хуже? Заинтересовался живописью. И пошло-поехало. Вон, альбомы накупил – Ван Гога, Гогена, Пикассо. Вот тогда я и начал пробовать рисовать. Поначалу каракули совсем детские выходили. Книжки недавно купил… твою книжку промеж прочем. Потом что-то потихоньку стало получаться. Но, как говорится, нет предела совершенству. Кто там из художников на склоне лет начал творить, не помнишь?
- С ходу не вспомню. Так, Коля, эскиз я закончил, не покажу и не проси. Жди, когда портрет закончу. А если у тебя зуд творческий не угаснет, смогу тебе давать уроки по рисунку, а потом уж и…
- Согласен. Но при одном условии. К тебе на уроки ходить не буду, через всю деревню переть не с руки. Ко мне сюда тоже не стоит. Болтать начнут – что может быть общего у академика с бобылем лохматым, которым только малышей пугать бабайкой. А вот по весне покажу-ка я тебе мою заимку. Вот где простор для художника. Шишкину, Репину такие пейзажи и не снились. Вот там и покажешь свой мастер-класс.
- Коль, последний вопрос. Если не секрет, на рисунках твоих…
- Хреновый я пока художник. Ты эту женщину, которую я до сих пор люблю больше своей жизни, знаешь. Это…
- Постой, постой. Посвети-ка поближе… так-так-так… ага. Все понятно. Это Любовь… кажется Михайловна. Угадал?
- Вишь, ты только угадал, а я хочу научиться так, чтобы не угадывали, а узнавали с первого взгляда и восхищались. И будь спокоен, я этого непременно добьюсь.
Потрет Бобыля, Христофорыч закончил только к весне. За это время он успел написать с десяток портретов стариков и старушек, несколько видов деревни, а портрет Николая никак не хотел получаться. И только весной, рано утром, когда солнце только заглянуло в его мастерскую и осветило краешек портрета, Христофорыч вдруг схватил узкий мастихин, смешал на палитре краски и двумя пастозными мазками завершил работу. Повернул потрет к солнцу, сам отошел к окну и себе самому сказал «вот теперь в нем есть не только Бобыль-лесник. В этом портрете теперь есть Любовь… и моя, наверно».
А весна в этом году наступила ранняя, дружная. Уже к середине марта снег полностью сошел. И деревня вышла из зимней спячки.
На здании сельсовета появилось объявление
«Завтра в 9 часов утра состоится торжественное открытие художественной выставки произведений, художника Долгова Дмитрия Христофорыча. Вход свободный»
К девяти часам следующего дня на крыльце уже стояли: Раиса Максимовна, Анна Анисимовна, Матвей Иванович и сам Христофорыч. Решали, стоит ли натягивать красную ленту, чтобы потом ее торжественно разрезать. Но Христофорыч, нервно мерящий широкими шагами фасад сельсовета, на это только махнул рукой
- Лишнее это. Демократичнее надо, ну, без этого и… без лишних слов, ни к чему.
А Раиса Максимовна улыбнулась и участливо сказала
- Дмитрий Христофорыч, да не волнуйтесь вы так. Думаю, что не первую же свою выставку открываете.
- Выставку в деревне первую.
