Пила

слухаю! – радостно отозвался Азарий Севастьянович, и Харита Робертовна с воодушевлением продолжила:
          – Диогенов – личность совершенно неизъяснимая. Крестьянский сын, Геннадий Герасимович (далее для краткости будем именовать его так, как это принято в Восточной Сибири, – Г.Г.) был земляком создателя Периодического закона. Родился он в Тобольской губернии. Закончив школу и техникум, Г.Г. выбрал поприще педагога. Учительство его было недолгим, вскоре сменилось службой в тресте «Дубитель»…
          – Как?
          – Дубитель. Название такое… Находясь под глубоким влиянием идей русского космиста Николая Фёдорова, Г. Г. решает получить вслед за средним также и высшее образование в области увлекательнейшей из наук. В памятном тридцать восьмом году он с отличием оканчивает Иркутский университет. Оканчивает буквально за год до присвоения этому учреждению звонкого имени главного музыковеда страны, тогда ещё только приступившего к наброскам тезисов исторического Постановления. Вскоре Г.Г. становится преподавателем в Иркутском мединституте, а в сорок первом году его призывают в армию. Всю войну он… ммм… сражался на Дальневосточном фронте. После Победы Г.Г. вернулся в институт, защитил диссертацию…
          – «К вопросу о составе теплоносителей на базе литиевых сплавов» – так она называлась?
          – Совершенно так… За полгода до кончины отца народов и корифея всех наук, Г.Г. переводится в Благовещенск, причём также – в мединститут. Но через два года он возвращается в Иркутск и приступает к преподавательской деятельности в горно-металлургическом институте. Вот здесь-то и была начата работа по сбору материала для главного труда его жизни – «De inventione elementorum chemicorum». Чуешь, чем дело пахнет? То-то! В августе тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года Диогенов полностью завершил трактат, и, будучи сдана в набор за день до сорокашестилетилетия автора, книга стремительно выходит из печати. В общем, всё пучком.
          – Но… – подсказал Азарий Севастьянович.
          – Вот именно! Оно! Это самое но.
          Харита Робертовна поправила пенсне, поудобнее расположилась на кушетке, выпростав из-под себя согнутую ногу, и продолжила:
          – Второго января тысяча девятьсот шестьдесят первого года, то есть на следующий день после денежной реформы, виртуозно проведённой советским правительством, уникальное издание «De inventione elementorum chemicorum» непостижимым образом попадает в руки Якова Вилькина, в то время – коллеги Диогенова, только профиль преподавательской работы у него был несколько иной, он работал в Белорусском государственном институте физической культуры. Деноминация советского рубля вынудила Якова Рувимовича искать дополнительного заработка, и он берется за создание жизнеописания детских лет Диогенова. Широкомасштабное исследование «Необыкновенные приключения Геннадия Диогенова» было блестяще завершено и в 1963 году опубликовано. Две недели спустя прозвучал роковой выстрел в Далласе. Через восемь лет Яков Вилькин стал кандидатом исторических наук, а ещё через двадцать лет – заслуженным тренером Белоруссии.
          – Историк? Тренером?
          – Ну да. Что ж тут необычного? Ренессансный был человек.
          – Что было дальше с Диогеновым?
          – Что было?.. Пожалуй, ничего из ряда вон выходящего. Он издал ещё две небольших книги. Восьмидесяти лет защитил докторскую диссертацию – «Физико-химическое изучение взаимодействия солей в системах различной сложности в расплавах». А девять лет назад состоялось вручение ордена Знак Почёта, к которому Г.Г. был представлен ещё во время войны.
          – А сейчас?
          – Полгода назад ему, награждённому медалями «За победу над Германией», «За победу над Японией», исполнилось сто лет. Никто об этом не вспомнил…
          – Так что же с ним сейчас? Он совершил описанное Вилькиным путешествие в коммунизм?
          – Бог весть… – Харита Робертовна вздохнула. – Диоген… Ты знаешь, как переводится это имя с древнегреческого?
          – Рождённый богом.
          – Да, человечек… рождённый богом… – Харита Робертовна, задумчиво почесав переносицу, добавила: – Был в его жизни ещё один эпизод. В характеристике выданной Г.Г. пятого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, сказано, что он участвовал… как ты думаешь, где?.. в работе семинара при кафедре марксизма-ленинизма по изучению труда товарища Сталина И.В. «Экономические проблемы социализма в СССР»!
          – И что?
          – Да собственно, ничего. Просто ещё раз повторю: универсальные сущности никогда не пересекаются с миром абстракций субъекта.
          Азарий Севастьянович встал с облюбованного им ведра, чтобы размять затекшие конечности. Харита Робертовна положение своего корпуса не переменила.
          Пантофель-Нечецкий прошёлся по залу.
          – Слушай, Робертовна… – Азарий Севастьянович помолчал и продолжил: – Тебе не кажется несколько ненормальным, что ты вот тут, лёжа на кушетке, в магазине… как он у нас называется? «Хозтовары»?.. рассказываешь о жизни сибирского учёного? Рассказываешь, когда чёрт знает где пропадает и Валерия Кирилловна, и Фалалей Гремиславович куда-то запропастился, а полоумный Амвросий вообще канул в небытие? Не кажется это диковатым, нет?
          Харита Робертовна сладко потянулась и ответила:
          – Ну что ты… Это не моя прихоть. Я могу говорить только те слова, которые автор сочинения, в котором мы с тобой пока ещё являемся действующими лицами, вложил мне в уста. Даже вот это выражение – «вложить в уста», столь выспреннее и мне столь несвойственное – он… вложил мне в уста. Вот видишь, опять! Погоди, он ещё чего-нибудь отчебучит.


          Дверь ветхого сельмага распахнулась, в торговый зал с виновато пустующими полками, вошёл, прихрамывая, Митридат Матвеевич, пряча за спиной двуручную пилу.
          – Вот вы где... Поиграем? – улыбнувшись, тихо спросил он.
          Харита Робертовна чуть повернула голову в сторону вошедшего и тут же захлопнула веки, имитируя спящую красавицу. Но мимикрия получилась не слишком убедительная.
          В ажурной тишине раздался вопль рингтона. Начальные такты пятой бетховенской симфонии Харита Робертовна, обладавшая тончайшим слухом, определила моментально.
          Пантофель-Нечецкий суетливо вытащил из кармана галифе мобильник и прокричал в трубку:
          – Нет, Клавочка, сегодня мы не встречаемся. Совещание у меня, совещание… Прощай…
          Митридат Матвеевич оглядел компанию, провёл большим пальцем по ярко блестевшему стальному полотну инструмента:
          – Итак, все готовы? Начнём?
          Он продолжал улыбаться.