Произведение «Окаменелые сердца, или Медуза Горгона, ч.2, гл. 11» (страница 1 из 4)
Тип: Произведение
Раздел: По жанрам
Тематика: Повесть
Автор:
Читатели: 149 +1
Дата:

Окаменелые сердца, или Медуза Горгона, ч.2, гл. 11

                   



Часть вторая.


…И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу, и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
                                 
                                  А. С. Пушкин «Воспоминание», 1828.








                                  Глава одиннадцатая.


  Прошло пять лет со смерти Ирины, жены моей. За это время я нашел в интернете женщину, сильно страдающую от одиночества, переехал к ней  в Казахстан, Караганду, и женился на ней.
  Народ в Караганде очень приветливый и душевный. Я это почувствовал, когда оформлял свой “Вид на жительство”: страна лежит в обширных степях – соответствующие учреждения находятся далеко друг от друга – попробуй, найди их. Вот тут-то меня и выручали местные жители, и богатые, и бедные: объясняли подробно, вежливо, как пройти к той или иной организации, некоторые даже провожали.
  За окном тихий августовский вечер, вижу играющих во дворе ребят, слышу их голоса. Небо еще светлое, но темнеющее, старые, могучие тополя с широкими, раскидистыми кронами почти заслоняют крупнопанельные и кирпичные пятиэтажки, стоящие вокруг, «…так похоже на Россию, только это не Россия…».
  В декабре 2011 года я расстался с Тамарой навсегда: чувство, вспыхнувшее к ней, теперь я не могу назвать любовью, но оно было для меня довольно сильным, и пострадал я от него достаточно. Но почему так всегда получается, и не только в моей жизни, что светлая сила любви, которая должна приносить радость, обновление, приносит чаще всего, одни страдания, если не считать несколько светлых мгновений? И чем больше любишь – тем больше страдаешь. Любовь – это как создание настоящего произведения искусства, которое не руководствуется потребностями толпы, моды в данный момент, а выражает душу автора и поэтому остается непонятым и одиноким среди «окаменелых сердец» Видимо, моя прежняя извечная тоска по настоящей жизни вновь околдовала меня, заставив принять «яичницу» за «Божий дар»: любви-обманщице «все возрасты покорны».
  Что же было до моего отъезда в Казахстан? Не могу не рассказать о моей жизни в Доме престарелых, потому что она во многом напоминает судьбу одиноких стариков в России, да и не только там.
  Итак, в Казани, как давно писал мой бывший друг: «…дела окончены, и счеты давным-давно подведены»: 14 февраля я уезжаю в Окаменеловку, провинциальный городок Татарстана, в тамошний Дом престарелых. Путевка у Ани, дочери моей умершей жены, на руках, и она меня водит уже к последним врачам, которые должны дать заключение, что я еще чего-то стою, чтобы занять достойное место среди стариков и инвалидов интерната. И это «вождение» часто становится довольно комичным: чтобы не стоять в очереди и быстрее решить связанные с медициной проблемы, она вдруг «заботливо» берет меня под руку и осторожно, как больного старика или инвалида, на виду больных и врачей, вводит в кабинет терапевта или начальника отделения поликлиники. Я опускаю голову, сильно горблюсь и неверным шагом послушно иду, хотя внутри меня бушуют злость, презрение и смех. До чего же она хочет от меня избавиться… но зачем показывать это так явно?! Ну да Бог с ней: не сужу, да не судим буду.
  Кстати, не так давно она завела себе нового любовника: молодой человек, точнее, не такой уж и молодой, но и не такой старый, небольшого роста, полноватый, с неопределенным выражением невыразительного лица, весьма напоминает Карслона, «который живет на крыше». Это новый, очередной кандидат в мужья Ани - директор какой-то автомобильной фирмы, наверное, такой же маленькой и неинтересной, как и он сам. Но «Карслон» мне показался добрым: когда я оказался без денег, купил мне не просто «курево», как я просил, а отличную сигару, хорошую пачку сигарет и красивую зажигалку. Более того: именно он с Аней на своей машине повез меня с необходимыми причиндалами на новую «квартиру», в Дом престарелых и инвалидов Окаменеловки.
  Ранним-ранним утром, когда за окнами еще было темно, Аня велела мне собираться. Пока я одевался, приехал «Карслон», и мои прежде собранные вещи стали быстро выноситься на площадку перед лифтом, за дверь моего бывшего дома. Аня и «Карслон» работали быстро, весело, с огоньком, потом подключился Дима, двигаясь так же «полуавтоматически», как и всегда, когда исполнял чужую волю. Но теперь, наверное, это была и его воля: он не меньше других желал расстаться со мной, - ему я тоже мешал жить. Я стоял на площадке и смотрел, как выносятся мои книги, старенькие ноут-бук и черно-белый принтер, на которых я писал свои задушевные рассказы и роман, мешок с одеждой. «Карслон», оказывается, обладал незаурядной физической силой, и мои тяжелые коробки и тюки в мгновение ока были «переброшены» через лифт вниз, в его машину.
  Когда все было переброшено, как и моя жизнь, я на прощание крикнул Диме: «Всего тебе доброго!..», но он, кажется, и не слышал моих слов, а молча и деловито ушел в свою комнату. Да, не такой уж я для него человек, чтобы проститься со мной…. Ну и Бог с ним: пусть малыш живет хорошо, пусть никогда не испытает то, что испытал я. Да он и не изведает такого, потому что вполне, по своей природе, уложится в рамки окружающей его жизни, в отличие от меня. Человеческого счастья тебе, Дима!
  Я спустился в темный двор и нырнул в черную бездну машины, сел на уголок заднего сидения, окруженный и стиснутый моими вещами. «Карслон» и Аня разместились впереди, и мы плавно двинулись вперед, мимо знакомых, заснеженных улиц и площадей родного мне Каменнограда, прочь от него, в неизвестную и пугающую Окаменеловку. Что меня ждет в ее Доме престарелых? Мне говорили, что там живут почти одни зеки, что там плохо обращаются с закл…, с жильцами, что там вообще… люди кончают с собой…. В полутьме салона я видел навигатор, стрелка которого колебалась и указывала наш путь на юго-восток, отмечая проезжаемые пункты. Все еще спало вокруг, было темно, и мы тоже будто спали: молчание, короткие фразы «Карслона» и Ани и опять молчание.
  Машина покинула город, и потянулись по обе стороны бесконечные белые от снега поля. Их сумрачная мертвая беспредельность жутковато тянула меня к себе, и я почувствовал, что она будто входит в нашу машину, в меня и пронизывает все мое существо медленно и неуклонно. Я уже не видел светящуюся зелень навигатора и приборной доски, темных силуэтов «Карслона» и Ани, не чувствовал, как теснят меня вещи в машине…. Теперь я ощущал только нескончаемое одиночество этих мрачных белых полей и слитую с ним свою вечную отрешенность и неприкаянность среди всей вселенной.
  Я огляделся и обнаружил… что сижу один… на небольшом пне… среди этого бескрайнего сумрака белых, мертвых полей. И странно: я не запаниковал, не пожалел о своей гибельной для меня разлуке с людьми и теплом в машине, не пожалел о своих навек потерянных и необходимых вещах, окружавших меня. Я сидел и смотрел на эти, родные теперь для меня, одинокие равнины, покрытые снегом, как в свою душу, в которой была та же мрачная пустота, прикрытая кое где мертвыми надеждами, как поля снегом. Но вот эта пустота внутри меня  вдруг зашевелилась, подняла меня на ноги, и я пошел, но куда: то ли вперед, то ли назад, то ли в сторону, но пошел. Я увязал в снегу, но с непонятным упорством все шагал и шагал, как долго – не помню. Внезапно в далекой- далекой дали, на самом горизонте, слабо посветлело небо, а я вдруг провалился в сугробе по пояс. Попытался вылезти, опираясь руками в снег, но руки тоже проваливались в него, и я погружался еще глубже. Вот теперь-то я запаниковал, испугался, судорожно пытаясь вырваться из поглощающей меня, обжигающей голые кисти рук и леденящей ноги бездны. В конце концов, я понял, что мне уже никогда не выбраться из ее смертельных объятий и предался окончательно ее воле. Так хочет Бог, такова Его воля, и мое дело – перестать сопротивляться – так НУЖНО. Шло время. Я видел, как в дали полей разгорается рассвет, мне очень хотелось туда, ближе к восходящему солнцу и небу - я инстинктивно протянул к ним руки,  но мертвящий холод уже сковывал меня все больше и больше, и я страшно захотел спать. Сознание медленно, в каком-то красном, пылающем, как огонь, жаре уходило из моего коченеющего, перестающего чувствовать тела. Оно становилось частицей этих мертвых, пустых и бескрайних, обжигающих холодом белых полей и растворялось в них,  в их бесконечном покое и бесстрастии. Они будто спали и не спали, будто согревали и охлаждали меня, но я теперь точно знал, что они теперь во мне, а я в них как единое природное существо.
  Я спал и не спал, жил и не жил, растворялся в полях и в то же время оставался просто человеком, единой личностью, которая вдруг опять оказалась в машине «Карслона», на заднем сидении, сдавленная своими вещами. Впереди по-прежнему торчали передо мной два силуэта моих перевозчиков.
  Вдруг Аня обернулась ко мне, пристально посмотрела на меня и растерянно сказала:
  - Фе-дя-я… а Павла… не-ет….
  - Что? – Карслон будто вынырнул откуда-то, - как это НЕТ?!
  - Ну-у, не-ет….
  - Он что, вывалился что ли?!
  - Ну-у, н-не знаю… в-вроде сидел… здесь… .
  Карслон тоже обернулся ко мне, некоторое время вглядывался в меня  и не видел, потом резко затормозил. Они вышли из машины, я тоже, а Карслон перелез на заднее сидение и стал его обшаривать, как будто я был пуговицей или спичкой. Затем он подошел к Ане, вспотевший и взволнованный:
  - Как он мог вывалиться, но я весь салон осмотрел и под сиденье заглянул – испарился?!..
  - От этой сволочи всего ожидать можно, - зло и тихо прошипела она.
  Я взглянул на себя – все было в порядке: я был вполне видим, осязаем ( я потрогал себя), вроде вполне здоров: все чувствовал, ощущал. Но… теперь я был и не совсем я…. Среди расстилавшихся вокруг меня полей я смотрел на себя и иными глазами,  пустыми, равнодушными и… безжалостными. Поэтому говорил себе: ты живой еще, как ни странно: дышишь, двигаешься, а ведь вроде тебе давно пора закончить свою глупую и никчемную жизнь, никому, по большому счету, даже тебе, не нужную. Поэтому и не видят тебя твои гонители-перевозчики, лишающие тебя родного дома и согретого тобою семейного очага.
  Карслон стоял и курил, он был взволнован, ему хотелось поговорить, ну хотя бы со мной, но он меня не видел, не мог видеть, потому что ему тоже было на меня, по большому счету, наплевать. Аня задумалась, помолчала, потом зло вскрикнула:
  - Значит, вывалился по дороге?! А мы не заметили?! Что теперь делать?!...
  Карслон ответил:
  - Он не хотел ехать… в Дом престарелых… я это видел…. В твоей квартире у него была своя, родная комната: письменный стол, компьютер, на котором он писал свой роман... книги. В Доме престарелых он всего этого лишается… - вот он и сбежал.
  - Ты думаешь?.. Он что, дурак?!.. А где он жить теперь будет?
  - Значит, есть где….
  - Нет… а как же он без своих вещей, без одежды? Он же мог просто нам сказать, что уходит жить к своей подруге, вместе с вещами?...  Нет… это он специально, чтобы нас позлить, досадить нам: дескать, поищите, понервничайте: я вам испорчу жизнь. Скотина проклятая, писатель никчемный!
  - Нет, Аня, тут что-то не то… - Федор закурил. – От тебя он действительно хотел уехать, даже в Дом престарелых…. Скорее всего: плохо захлопнул дверцу


Оценка произведения:
Разное:
Реклама
Обсуждение
Комментариев нет
Реклама