портьерами и большими окнами. В конце зала возвышалась сцена, на которой стояло пианино.
Здесь, очевидно, шла репетиция: пели под баян две пожилые женщины. Марина Николаевна поблагодарила меня за внимание и еще раз попросила написать о своих первых впечатлениях об интернате. Она осталась репетировать с женщинами, одетая только в одно платье, без кофты, и я невольно позавидовал ее здоровью, как и здоровью тех поющих женщин, которые, видимо, тоже чувствовали себя неплохо в легких платьях и костюмах. Лукерья куда-то исчезла, как испарилась.
Конечно, тогда, взбудораженный новой обстановкой, новой своей жизнью, я мало размышлял обо всем том, что видел, а сразу загорелся обдумыванием своей будущей статьи об интернате, но чувство несообразности, неестественности этой начинающейся передо мной жизни осталось и потом развивалось дальше.
Я стал подниматься на свой третий этаж и опять заметил несообразность: каменные ступеньки оказались почему-то слишком высокие, особенно для старых людей. Задумавшись, я крепко споткнулся о них, и меня будто вынесло в холл, где на стене горел большой жидкокристаллический телевизор, а перед ним в креслах вдоль стен сидели старики, мужчины и женщины, некоторые в инвалидных колясках. Я шел мимо них, они почти не смотрели на меня, но я не мог не заметить их ужасающе бесцветные, чуть ли не белые влажные глаза, в которых не было ни чувства, ни мысли, а одно бессмысленно застывшее равнодушие ко всем и ко всему. Только двое или трое разговаривали и курили, а остальные неподвижно смотрели на большой экран плоского телевизора на стене или куда-то в сторону. Я прошел в свою комнату, запер дверь и закурил. Как-то сжалось сердце после всех этих невольных наблюдений, но я уже был настроен на хвалебную статью и сел за компьютер.
Часа за два все написал, перечитал и остался доволен; распечатал в двух экземплярах и сохранил на компьютере. Потом задумался о дальнейшей своей жизни.
Покидая Каменноград, я решил отныне ни с кем не знакомиться, в чем меня убедили бессмысленные свидания и переписка с духовно чуждыми для меня женщинами. Поэтому я выбросил в помойное ведро веб-камеру, которую мы с Милой купили вместе. Но после начала моей новой жизни в Доме престарелых я понял, что с окаменелыми от прожитой жизни старыми сердцами новых соседей мне не сойтись, что мое прежнее одиночество усугубится в этой обстановке: бесконечные, пустые белые поля, которые недавно охватили мою душу, теперь перешли, воплотились в безжизненные сердца окружающих меня людей, жильцов интерната. Так что без всемирной сети мне не обойтись, как это ни бессмысленно: чем бы дитя не тешилось…. Интернета в интернате не было, и я решил купить флешку-модем, “3d”, чтобы подключиться к нему.
Ночью, лежа в мягкой постели на пуховой подушке, я опять мысленно наслаждался осознанием своей независимости, отсутствием Ани, Димы и иже с ними. Утром отдал статью Марине Николаевне, за что она меня горячо поблагодарила, а потом ко мне пришла организатор творческой работы со старинным именем Лукерья.
Она попросила меня напечатать конспект ее занятия с жильцами. Я просмотрел и сказал, что завтра будет готово. Она села передо мной на тот стул, который я предназначил для гостей. Несколько полноватая, простоватая, небольшого роста, с лицом, покрытым на скулах веснушками, полными щеками и толстыми губами, она напоминала девушку-старшеклассницу из деревни, выпускницу с хорошими отметками.
- Давно вы здесь работаете? - спросил я.
- Нет, недавно, - ответила она и устроилась поудобнее, как бы приготавливаясь к долгому разговору, чего я панически испугался. – Трудно здесь: все с разными привычками, характером.
- А как с начальством, ладите?
- Когда как. Директор ценит каждого только по тому, насколько он искренен, так что угодить ему трудно.
- Но это и хорошо, - сказал я, - искренность, правдивость – одни из главных человеческих качеств.
- Так-то оно так, но ведь можно и ошибиться: вдруг человек говорит правду, искренно, а ему не верят.
- Да, такое тоже может быть: человек всегда загадка.
Мы замолчали, и я, жестоко вынужденный, по правилам вежливости, вести разговор, «поинтересовался» ее жизнью:
- А вы сами как, учитесь?
- Да, в университете, на заочном.
- Какой факультет?
- Журналистика.
- А я филолог, кончил историко-филологический.
- Где работали?
- Учителем, почти всю свою жизнь.
- Нет, я зарок дала: в школу не ходить. Трудно там, и это не для меня.
Так мы познакомились. С тех пор, к моему великому огорчению, Лукерья стала бывать у меня почти каждый день, и бывала не просто так, а обязательно с новым заданием: написать сценарий, объявление, плакат, которые еще просила отредактировать. Я почти с удовольствием помогал ей, вспоминая свои старые навыки, которые приобрел в молодости, работая на заводе художником, и выполнял ее «заказы» чаще всего на следующий день. Она была довольна и целыми часами рассказывала мне о себе и своих проблемах, как будто меня для нее не существовало. Вскоре Лукерья стала мне надоедать, но новизна моей жизни скрашивала это неприятное чувство, и я без особого труда проводил с ней часа полтора-два, молчал и невнимательно слушал ее длинные речи. Особенно ее занимал священник, сосед в ее доме, который видел в ней много плохого, грубо приставал к ней с какими-то непонятными укорами, обвинениями – ясно лишь было одно: недолюбливал он ее крепко, скорее всего, за эгоизм.
Шли дни, недели, и я понемногу начинал привыкать к новой жизни. Сразу начал вести православный кружок, прежде получив благословление дьякона местной церкви. На моем третьем этаже была неплохая молельная комната, и, с помощью Марины Николаевны, я собирал несколько человек верующих раз в неделю, по пятницам. Еще в Казани я мечтал о таком кружке, где смогу комментировать и проповедовать Святое Евангелие. Учитывая контингент моих слушателей, я предложил им полчаса на одно занятие с чтением и комментированием одной главы из Евангелия. Они согласились.
«Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику, - читал я главу 5 от Матфея, - и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой».
- Сущность и закон Господа Бога нашего Иисуса Христа – Любовь, - продолжал я, - Любовь, которая, как писал апостол Павел, все прощает, никого не судит и все примиряет, - я открыл его «Первое послание к коринфянам». – Вот, послушайте, как апостол пишет о Любви:
«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». Можно сказать, - я посмотрел на своих слушателей, - что истинная Любовь – это есть чувство всепрощения, вера в человека и людей, самопожертвование. Распятие Христа, когда Он добровольно, ради спасения людей и даже своих врагов, жертвует Собой, и есть высшее выражение этой Любви.
Теперь становится ясно, почему Господь велит примириться с братом своим. Почему, как вы думаете?
Я посмотрел на сидящих передо мной: они меня слушали, глаза их были осмысленны, даже внимательны, но в них не было… ни малейшего чувства.
- Значит, Господь в Евангелии велит примириться с братом своим именно потому, что этого требует та самая Любовь, которая все прощает, никого не судит и все примиряет.
Да, они меня слушали, клали вслед за мной крестное знамение, но опять-таки без малейшего порыва, движения сердца, мысли.
В «Двунадесятые праздники» я предварительно рассказывал о том или ином великом событии из жизни Иисуса Христа или Девы Марии. Перед чтением соответствующей молитвы переводил, разъяснял ее, часто связывал с теми или иными событиями, героями Библии, особенно Нового Завета. Опирался, в основном, на свой опыт неоднократного чтения и осмысления, помогало и некоторое прошлое знание произведений святых подвижников и современных богословов. Я читал молитву выразительно, от души – они внимательно меня слушали, казалось, они за мной повторяли святые слова, я почти чувствовал, что мы в то время были единое целое…. Но… потом ни одного вопроса, комментария, замечания.
Итак, прошел месяц, как я живу в Доме престарелых. Кормят здесь совсем неплохо, почти каждый день дают курицу, готовят вкусно. Плохо, что мало солят пищу (мало любят), но, может быть, это только на мой вкус, так как другие жильцы не жалуются.
Здесь я вспомнил свое старое ремесло, когда девять лет работал художником на заводе: Марина Николаевна и Лукерья принесли мне гуашь и тушь, и мне весело было вспоминать свою прежнюю молодую жизнь и видеть, что рука еще не дрожит и приемы написания плакатным пером я не забыл.
Начиналась весна: все чаще светило солнышко и все реже появлялись темные тучки на нeбосклоне, а если и появлялись, то солнышко без особого труда раздвигало их меховые толщи и светило по-весеннему, с детской радостью. Я работал над романом об учителе и нередко отвлекался, глядя на веселое личико уходящего на запад светила. За вершинами березовой рощи зарделся розовый закат, и я в который раз пожалел, что высокие березки не дадут мне увидеть все его краски, которые развернутся позже. …. И еще… как хотелось бы мне почувствовать, увидеть, хотя бы краем глаза, лицо участливо склонившегося надо мной человека, женщины, которой не безразличны ни я, ни мой роман, ни моя жизнь. Ее веселые, светящиеся глазки на милом, нежном лице вопросительно останавливаются на моих глазах, потом всматриваются в текст на мониторе: она действительно хочет понять мой роман, меня, мою жизнь, потому что видит во мне свое, близкое, родное. Но вместо этой сладкой картины я вижу свою одинокую комнату и белые лица стариков интерната, глаза их, тоже какие-то белые, бесцветные… ничего не заметно в них: ни грусти, ни радости…. Как-то жутковато смотреть на этих людей, ходить среди них, хотя они двигаются, разговаривают, курят.
Я помолился и решил отдохнуть: полистал сайты с программами для компьютера, которые могу изучать часами, экспериментируя со своим ноутбуком. Потом вновь заставил себя сесть за роман, но ни воображения, ни чувств, чтобы написать следующую сцену, не было, как будто мое одиночество соединилось с возникшими передо мною лицами стариков и обессилело мою голову и сердце, стерло в них все задуманное.
За окном небо было уже темно-синее, наглухо обложенное толстым, тяжелым покрывалом мрачных туч; вдруг в комнате погас свет, будто поставив черную точку сегодняшнему дню. Я вышел в коридор и, подсвечивая мобильником, нашел щиток токораспределителя. Нет, все рычажки были опущены правильно, чтобы давать свет всему третьему этажу. Темнота медленно сдавливала мое горло и меня самого. Внезапно впереди заметался свет от фонарика, и ко мне подошли несколько человек. «Току до завтра не будет, - сказала полная женщина, лица я не разглядел, - так что не ждите». Для верности я спустился на первый этаж, на вахту,
![Ноотропы
Автор: Дмитрий Игнатов Ноотропы
Автор: Дмитрий Игнатов](https://storage.fabulae.ru/images/books/book_1869e.jpg)