Доразбирался

­­­На заседании студенческого кружка́, длившемся пятый час,
председательствовал Николай Чулков. В актовом зале лите-
ратурного института, где обыкновенно проходили открытые
заседания, он давал строгую оценку прочитанным вслух рас-
сказам и распекал юных писателей за невнятицу во всём ими
нацарапанном. Здесь тускло блистали авторы-прозаики —
студенты старших курсов и гости собрания. За последнее
время в ватной тишине отзвучали мужские и женские голоса:
отгремел реалистический бас, пропищал лирический альт и
прозвенел художественный тенор. Пел и бархатный сатири-
ческий баритон.

Чулков считался взыскательным преподавателем, а раз так,
то и соответствовать своей репутации для него являлось
важным. Строгость, как полагал Николай Васильевич, сби-
вала с не маститых литераторов спесь, столь присущую всем
дилетантам.

Сам Чулков когда-то сочинял и даже был популярным писа-
телем. Поссорившись за рюмкой с кем-то из влиятельных в
литературном мире людей, он утратил возможность публи-
ковать свои произведения. Мириться ни с кем не пожелал и,
согласно собственной горделивой и придирчивой натуре,
стал Чулков сотрудником кафедры русского языка и стилис-
тики, посчитав преподавание в литинституте единственным
достойным для себя занятием. Диплом филолога поспособ-
ствовал трудоустройству Николая Васильевича и, взявшись
страстно за науку, бывший беллетрист много лет проработал
в созидательной среде. В окружении молодых литераторов
пришла к нему дряхлость. Но и теперь, не смотря на почтен-
ный возраст с его болезненной усталостью и пессимизмом,
Чулков оставался авторитарным преподавателем, коих было
с избытком в данном учебном заведении.

Cтуденты-литераторы, — ещё не именитые авторы, но мня-
щие себя богами писательского олимпа, — охотно прощали
пожилому преподавателю всякие его колкости и лишь чаще
добродушно и за глаза подшучивали над ним. Сам же Нико-
лай Васильевич, — как могло показаться стороннему наблю-
дателю, — студентов недолюбливал. Я скажу иначе: они ему
не импонировали. Но, однако же, и ненависти к ним он не
испытывал. Чулков тайно завидовал студенческой молодости
и презирал юношеское рвение к писательству. И только-то.

Автором четвёртого по счёту рассказа был тучный болгарин
Дамьян Дыков, пользующийся творческим псевдонимом Ка-
лоян Де́бел. Он брал то дискант, то вдруг низкое меццо-
сопрано, а в самом начале заседания учтиво и хрипловатым
контральто взял да и попросил всех присутствующих назы-
вать себя просто — Дамой. На круглом лице новоявленного
кружковца Дамы под носом росли щёточные усы. Ямочки
(какие свойственны младенческим ягодицам) кокетливо кра-
совались на лоснящихся раздутых щеках болгарина. Длин-
ная же чёлка кудрявых воло́с опустилась на правый писа-
тельский глаз, придав обладателю сего убранства — кривой
вид. И учился одноглазый, как будто бы, на журфаке МГУ.

В прочитанном Дамой рассказе «Любить напропалую» од-
ной из главных — была тема развития любовных отноше-
ний в крупной фирме. От грузного автора слушатели узнали,
что бухгалтер фирмы Сергей Акулов увлёкся Ириной Мо-
тылёвой — новенькой сотрудницей. Дыков провёл каждого
из слушателей за ухо (как живого козла за бороду) через
дебри повествования вплоть до самого туманного оконча-
ния, едва не усыпив публику сердечными переживаниями
главного героя; ведь добившись близости, сладострастный
бухгалтер неожиданно для самого себя влюбился в каприз-
ную девицу. Тем не менее, избегая излишней детализации,
говорю, что Дама перебрал с эротическими подробностями,
скомкав окончание, отчего оно получилось путанным в его
смысловой организации.

Чулкову и многим присутствующим, полагаю, стало ясным
одно: серьёзного сочинителя из кругляша́ не получится.
Может быть, я излишне самоуверен и предвзят? Как бы
там ни было, но я видел в Даме самолюбование в момент
его чтения собственной выдумки. Он жеманничал во всём:
в письме и в подаче себя публике. Писателю прибегать к
этому совсем не нужно! Автор берёт за́ душу содержанием
и мастерством описания, а не кокетливыми ужимками. А
Дама много улыбался и гримасничал; было заметным то,
как он желал нравиться девушкам. Литература для Дамы
стала нужным инструментом извлечения для себя жен-
ского внимания, полагаю. И понял тотчас: если и выйдут
в свет его сочинения когда-нибудь в будущем, то непре-
менно при поддержке влиятельной в литературном мире
руки, будучи переписанными до неузнаваемости въедли-
выми редакторами. Но что же это тогда будет? Впрочем, я
отвлёкся. Вернусь в настоящее. Так вот, сегодняшним ве-
чером чутких слушателей охватило разочарование, и к за-
вершению повествования многие из них отчаянно боролись
с зевотным рефлексом. Но до громких позёвываний не дош-
ло, так как Дама вскоре умолк, закончив декламацию соб-
ственного произведения.

Этим вечером на встрече кружковцев присутствовали и дру-
гие студенты журфака МГУ. А с ними и студенты-лингвисты
московских учебных заведений. Посетил заседание кружка́ и
один известный молодой писатель. 

За окном моросил дождь. Осенняя погода располагала к дремоте. 
Микрофон, стоявший на столе перед Чулковым, усиливал звук 
плохо. Студентам и гостям, расположившимся дальше от сцены 
актового зала, вовсе приходилось напряжённо вслушиваться в 
гугнивое бормотание литератора. А чтобы донести свои суждения 
до глуховатого профессорского уха, так чуть ли не кричать.

Николай Васильевич в этот вечер истомился душой. И не
смотря на то, что председательствовал он, сидя в кресле на
самой сцене и внимание к его персоне было сосредоточен-
ным, — всё равно ему чего-то здесь не доставало. «Таблетки!
Забыл принять проклятые таблетки!» – кольнула досадная
мысль в самую макушку ветхого филолога. Его тело боле-
ло: ныли суставы, тряслись пальцы рук. Одолевала сонли-
вость. Главной проблемой было то, что во влажной духоте
Чулкову на ум приходили разные невыносимые мысли — о
неверности его жены, значительно моложе мужа; о рабочих-
таджиках, ремонтировавших дачный дом прошлым летом и
плохо выполнивших работу. Самыми ужасными были мысли
о младшей дочери — позднем и любимом ребёнке: распро-
странили гадкую сплетню, что теперь его Светочка состоит
в любовной связи с каким-то арабским студентом. Без ле-
карств Чулков терял контроль над всем негативным, над
всем тем отвратительным, что прежде было глубоко под-
спудным.

Послать за таблетками в свой кабинет кого-нибудь из верных
студентов он не решался. Встать и самому выйти из зала,
отправившись за медикаментами, преподаватель себе не поз-
волял, так как это отняло бы уйму времени. А Чулкову хоте-
лось поскорее распрощаться со всей этой пишущей сворой, —
как обыкновенно он именовал молодых авторов. Поэтому,
оставшись один на один с проявлениями своего хроничес-
кого недуга, он стоически вёл заседание, волнительно при-
слушиваясь к своему организму. И Чулков трепетал.
«Нервная система моя расшаталась» – подумал профессор.

— Я полагаю, что автору удалось с особой выразитель-
ностью подчеркнуть страсть, вспыхнувшую в душе глав-
ного героя рассказа. Жгучее чувство не угнетает Акулова,
а, напротив, пробуждает в нём нечто новое... – бледная
дева, пользовавшаяся чёрной губной помадой, отозвалась о
повествовании, прочитанном накануне. Девушка была улыб-
чивой.

Будто пробудившись, Чулков мысленно возвратился в душ-
ный зал, где пытливые студенты смаковали изъяны рассказа,
вгрызаясь в его нестройный сюжет так, словно голодные
собаки в брошенную им кость. «Эк, понесло! – вздохнул Ни-
колай Васильевич, — сколько энергии, и какой аппетит, боже
ты мой!»

— А, по-вашему, главное это подчеркнуть чувства героя? –
произнёс, ехидно улыбаясь, Чулков. — Вы думаете, что фоку-
сировать внимание читателя только лишь на сильном чув-
стве это правильно?

Девица, не перестав чему-то улыбаться и ничего не ответив,
опустилась на своё место. По её сумочке запрыгали чёрные
ногти непослушных рук.

— Дама, Дамочка, – руководитель собрания обратился к
автору незамысловатого рассказа, — ты, милый мой, пойми,
что в сюжете важна́ отвлечённость от ключевого. Отстранённость.
Это выражено тезисом: «писа́ть о главном в обход его».

Молодой сочинитель лишь молчал и хлопал глазами. Его
выпуклый пупок оголился; рубашка над ним из-за отсутст-
вующей пуговицы была расстёгнутой; мешковатый живот
нависал над пряжкой ремня; потёртые в коленях измятые
джинсы юного писателя казались приспущенными. В голосе
Чулкова зазвучали нотки сострадательности:
— Трудно, толстячок мой? Пойми, миленький, любовных
чувств не стоит расписывать откровенно. Говорить о них
вообще не нужно. Читатель сам поймёт о любви Акулова
к Ирине исключительно по его поступкам. Читатель, прости
за тавтологию, должен читать о чувствах. Ты же ему их ри-
суешь, а зачем? Вот, у Чехова, в «Чайке», как переданы
чувства Нины? Об отвергнутой любви мы читаем только
в завершении пьесы и узнаём о драме всей жизни одной из
героинь как бы невзначай, мимоходом. Заречная открывается
Треплеву, повествуя о своей погубленной жизни, в которой
ещё остаётся место для высокого чувства к Тригорину, кото-
рый предал её, убив духовно. Она же не просто так именует
себя чайкой, считая себя подстреленной птицей. В пьесе
нет никакой слезливой жалостливости, — всё конкретно и
ясно. Читатель просто вникает в линию жизни Нины — обма-
нутой и брошенной любовницы.

Чулков неожиданно для всех и себя умолк. «Что я несу? –
вдруг шелохнулась мысль в сознании литератора. — Боже,
мне стоило сказать иначе: указать на то, что в пьесе есть
конфликт. Так было бы лучше сказано. И он, — антагонизм
суровых жизненных реалий, — подчёркивает оторванность
мечты от действительности... Я должен был сказать о том,
что каждый из героев является пленником собственных
фантазий и грёз. Эта глубокая мысль завуалирована Чеховым
в самом названии. Чайка — символ свободного полёта и
мечтательной жизни. Убийство чайки в пьесе символизирует
жестокость бытия и невозможность воплощения радужных
надежд. Жизнь зачастую убивает всякую мечту навскидку с
плеча, как охотник птицу из ружья... Почему я не сказал о
том, что Нине Заречной — этой чайке — не суждено было
счастливо любить? Её мечтам — о славе на большой сцене —
не суждено было сбыться. Чехов своим пером тонко провёл
линию аналогии между романтичной девушкой и чайкой...
Я та́к должен был сказать, но не смог развить мысль... –
тут Чулков запнулся уже в своих рассуждениях. — А кто
подстрелил чайку? Тригорин или Треплев? Или они оба?..
Забыл... Забыл принять проклятые таблетки».

После долгой спонтанной паузы, глубоко вдохнув, Николай
Васильевич подвёл мысль к логическому концу: — У вас
же, молодой человек, – объяснялся Чулков с болгарином,
вдруг перейдя на «вы», — у вас в рассказике всё сконцентри-
ровано на одном: на любви Акунина к Мире.

Чулкову напомнили фамилию бухгалтера (Акулов) и имя ге-
роини (Ирина). Литератор одобрительно кивнул и подытожил:
— Но, Дамба, давайте по сути. В вашем рассказе нет ни-
какого философского звучания. Он не звучит. Не поёт и
даже как печная