Спецподразделение 21/17. (Да здравствует Герберт Уэллз!) Часть 2. Меч обнажён!

свою пованивающую шкурку, вздыхаю. Уж больно много на моём «ложе» всё равно осталось чёртовых блох. И ведь не дохнут, гады такие, от моих разных там микробов и вирусов! Вот и верь после этого всяким там ксенобиологам, которые нагло заявляют, что человек и его кровь — яд для чужеродных хищников. И паразитов.
Не яд. Убедилсмя на собственной шкуре. И опыте.
Заснуть удалось легко.
 
Но вот и родимый до боли тренировочный зал.
И сняв визиоочки, вижу я, что и остальные ребята закончили работу, неторопливо направляясь к душевой. Иду и сам. И кажется мне наш подвал словно бы ещё тусклей и невыразительней, чем раньше. Словно бы у меня два уровня зрения: один — здесь, а второй — там, в Мирах. И сравнение отнюдь не в пользу нашей привычной реальности…
После обжигающих упругих струй невольно приходишь в себя: бодрят они здорово! Когда растирались полотенцами, постанывая и покряхтывая, Санёк спрашивает:
— Слышь, Волк.
— Да?
— Что там у тебя нового? На четвёртом?
Думаю, прежде чем ответить. А что у меня, и правда, нового? А ничего такого. Особенного. Или интересного. Но поделиться, и правда, надо. Опыт!
— Да ничего особенного. Просто продолжение вчерашнего. Правда, проснулся от чёртова медведя… — рассказываю кратко и чётко. И про то, как «разобрался» с гигантом, и про то, как меня от его упорного преследования избавил очередной крокодило-бегемот. И про крыс. И пиявок-угрей. И про двухголового дракончика с его сердитым родителем. И даже про ежа размером с дикобраза, и обиженного мной филина. Кузьмич говорит:
— И это ты называешь — «ничего особенного»?! Да тут хватило бы на три Мира!
— Ну, не знаю… — чешу как обычно затылок, но думать это помогает тоже — как обычно. То есть — ни …рена. — Мне показалось скучновато. Если сравнивать с тем, через что уже прошёл. Тогда было — оригинально, свежо. А сейчас… Средневековье какое-то. Единственно, удивил чёртов ангар. Там явно сидело несколько сотен человек. Операторов. И, думаю, такой ангар был не один. Причём — только в одной этой стране. А сколько их было всего? У всех остальных стран?
Получается, в моём новом Мире военные отказались от ядерного в пользу мелкомасштабного вредительства. С помощью этих самых дронов. И как мне кажется, тот, у кого дронов оказалось поменьше, ну, или они про…рали войну чисто в количественном плане, решили, пока не сдохли, ударить-таки по всем своим врагам именно этим самым. Последним козырем. То есть — ядерным и водородным. Наплевав на сохранение в целости инфраструктуры и всяких там материальных ценностей.
— Да, очень похоже на правду. — это резюмирует нашу дискуссию Владимир, — А сейчас давайте-ка по домам. А то мы что-то сегодня переработали целых пятнадцать минут. А завтра — снова в школу.
Расходимся, прощаясь тоже фирменными жестами.
В метро действительно почти пусто: все уже по домам. Думаю, думаю, уставясь как всегда ничего не видящим взором в тихо бубнящий ящик с рекламой. Ничего путного в голову не приходит. Устал, наверно, потому что. Оно и верно: получил я сегодня и в нос от чёртова мажора, и на татами меня прилично погоняли, и на четвёртом сегодня пропутешествовал: от моря до гор… Ладно, попробую побыстрее поесть, да на боковую.
Ни фига на боковую побыстрей не удаётся.
Дома застаю я настоящий кавардак: по всему коридору и залу разбросаны и развешены на вешалках-стульях-диване-креслах — шмотки, шмотки…
Мать сидит среди всего этого бедлама, и вижу — плакала. И — самый тревожный признак! — ящик даже не включен.
Молча отодвигаю какое-то платье, сажусь на наш многострадальный диван рядом с моей родительницей. Молчу. Знаю — сама скажет. И точно.
Кидается она вдруг мне на шею, и начинает в голос рыдать:
— Ривкат! Да что же это такое! Какая я дура! На старости лет собралась гулять! Куда мне — пансионат! Мне уже надо успокоиться, выйти на пенсию, да осесть дома! Вышла я в тираж! Как посмотрю на себя в зеркало — жуть!!! Старуха!!! Только плакать!
И продолжает, вот именно, плакать.
Тяжко вздыхаю. Затем беру её голову, которую она спрятала у меня на «широкой» груди в обе ладони и поднимаю на уровень своих глаз. Говорю:
— Ма! Кончай. Ты, когда так говоришь, и сама начинаешь постепенно в эту чушь верить, и мне — как ножом по сердцу от таких слов! Никакая ты у меня не старая. А вот как раз — в самом соку! «Ягодка опять!» Посмотри ты хоть в тот же ящик: как ни включишь какую-нибудь передачу, там все зрительницы — толстые старые коровы. Или завзятые суки! Или — и то и другое!
А ты — и не толстая, и не сука. (Извини!) В-смысле — характер у тебя…
Ещё от тех, старых, времён. Социалистических. Когда человек человеку — друг, товарищ и брат. Ну вот не вписываешься ты в сегодняшний менталитет! Когда все хотят только о себе думать, а остальным — подна…рать! Не воспитывает тебя «окружающая среда», делаятварью расчётливой и мразью вонючей. И слава Богу. Я так рад, что ты у меня тойзакалки! И моральных устоев. Может, поэтому мне так и обидно было за тебя, когда ты этих тупых дешёвок сюда, к нам, водила! Ты у меня достойна чего получше.
— Это — Сергея Николаевича, что ли? — ощущаю я, что она рыдать-то — перестала, и сейчас смотрит мне в мои ясные и правдивые (Когда хочу — умею!) глаза уже не с тоскою смертной, а с иронией. Ну, хоть что-то!
— А хотя бы и его. Понимаешь, все люди, которые примерно одного мировоззрения, ну, те, что попорядочней, они как-то, чисто инстинктивно, наверное, тянутся друг к другу! Ну так не сыпь бедному завскладу соль на рану! Если ты откажешься с ним ехать, он подумает, что это — он тебе неинтересен. Или несимпатичен. Типа: старый, противный, занудный… Мужик расстроится.
Довольно продолжительное время она молчит. Вижу — думает. Похоже, как это обычно у женщин бывает, начинает ситуацию оценивать не только с точки зрения «Я не хочу делать то-то, и плевать мне на всех остальных!», или «Ах, я такая старая и страшная — мне будет стыдно!», а с позиции: «А ведь и правда — несчастный Сергей Николаевич ничего плохого мне не сделал. И подумает, что он мне не нравится. (А что ещё он, как мужик, может подумать?!..) А он мне!..»
И вот вижу я, как у матери в глазах просыпается хитринка:
— Ривкат! Скажи мне правду! Ты как-то подозрительно поумнел в последнее время. И просекаешь, как это сейчас говорится, любую жизненную ситуацию… Гораздо даже глубже, чем я! Ты… У тебя появилась девушка?
Я не придумал ничего лучше, чем рассмеяться. Просто и весело:
— Ма! Ты юмористка. Если б у меня появилась девушка, чёрта с два бы я стал задумываться о ком-нибудь, и чужих проблемах, кроме наших с ней! Потому что при влюблённости мозгов не прибавляется, а как раз наоборот — они все словно отправляются — в …опу! Ну, это у женщин. А у мужчин — в другое место!
— Хам малолетний! Но… В-принципе, сказано довольно верно. У всех нынешних девок старше десяти лет, оно и верно, весь мозг направлен только на это — как бы придать себе «товарный вид», поудачней выйти замуж, осесть дома, сев на шею мужу, и ни …рена не делать! А у вас, кобелей — как бы «погулять», а потом не отвечать за последствия!
— Смотрю, ты и сама очень чётко просекла сегодняшние «приоритеты». Молодёжи. Ну а теперь соберись с духом, и выкладывай. Начистоту. Почему хочешь обидеть ни в чём не повинного симпатичного старичка?
— Никакой он не старичок! — ну вот!!! Я своего, похоже, добился! Она его уже и защищает!!! — Он очень… Галантный. И, оказывается, стеснительный. Старых правил и устоев. Мне, если честно, даже стыдно его… Охмурять!
Отпускаю наконец руки, и начинаю ржать, как придурок. Мать обижается:
— А что такого сказала? Ты — идиот?!
— Да, да, точно! Я — полный идиот! И как это я раньше не догадался, что ты испытываешь к «милому старичку» что-то посильней просто симпатии!.. — чуть продышавшись, спрашиваю, уже серьёзней, — Давно? — смотрю ей снова в глаза.
— Ну… — вижу, мнётся и мило так краснеет, — Да. С самого момента моего прихода туда, в гипермаркет. Но он тогда был и помоложе, и не такой лысый. Симпатичный.
— Ерунда. Раз он тебе нравится — он и всегда останется для тебя и милым, и симпатичным, и самым волосатым в мире! Ну так не обижай же бедолагу наивного «охмуряемого»! Не лишай последней надежды! Дай ему возможность быть охмурённым! Или…
Ты уже позвонила ему? Сказать, что не поедешь?
— Ну… Нет. Ещё не успела. Подумала, что уже время позднее. Хотела завтра сказать. Там, на работе. В глаза. Извиниться. Лично. Чтоб не обиделся.
— Ну ты даёшь, ма! Как раз в таких обстоятельствах он бы точно — обиделся! И самооценка у него упала бы. И тоска заела. Не стыдно так с нами, пожилыми мужиками?
— Ну… Стыдно. Получается, хорошо, что передумала. Звонить. Надеялась, что утро вечера мудренее, и тогда уж точно — решу. Ехать, или не ехать.
— А чего тут думать. Сделай добросовестного работника ещё добросовестней — чтоб понимал. Что ему теперь Семью кормить! А одновременно и сделай закомплексованного мужика второй молодости — счастливым! Покажи, что он тебе симпатичен! И ты готова и на что-то большее, чем дружба! Только…
Пожалуйста, без пошлых выкрутас и рисовки, как это делают все: что семидесятилетние старушки, что девочки — даже пятилетние. (Это у вас — инстинктивное, как понял! И сидит на уровне рефлексов.)
— Ладно. Уговорил, считай. Понятливый ты