Царь Фёдор Алексеевич умер 27 апреля 1682 года. И по Москве тут же поползли слухи, что мудрого, доброго и справедливого царя отравили злые бояре, и очень жалели, что батька Степан Тимофеевич не дошёл со своим войском до Москвы двенадцать лет назад, чтобы разогнать всю эту боярскую нечисть.
Москва глухо роптала. А слух, что бояре хотят отравить претендента на престол Ивана Алексеевича из рода Милославских и посадить на трон, малолетнего Петра Алексеевича которому только вот-вот будет десять лет. А править за него будет Артамон Матвеев, только что вернувшийся из ссылки, и Иван Кириллович Нарышкин. А ещё мать царевича Петра, Наталья Кирилловна, урождённая Нарышкина и прозванная за нрав Медведицей.
— Что ж они творить-то будут? — задавали себе вопрос стрельцы, солдаты полков иноземного строя и простые горожане.
И тут же отвечали:
— Нарышкины голодные да жадные. Как волки овец, так и нас бедных станут на куски рвать пока не насытятся. А насытятся ли когда?
— Иван Нарышкин уж шапку царску примеряет.
— Пропали наши головы, если вы, стрельцы, за нас не заступитесь.
Четыре брата Нарышкиных, прибиравших в эти дни власть к рукам, запугивали:
— Пусть только посмеют. Во всему валу Земляного города бунтовщиков развесим.
И дохвастались. На память святого убиенного царевича Дмитрия Углицкого 15 мая, в понедельник, под барабанный бой выступили все стрелецкие полки и солдатские полки иноземного строя, началось восстание. Три долгих дня бушевало оно на улицах Москвы. Убили Матвеева, род Нарышкиных значительно поредел, довели до нервного срыва малолетнего Петра.
Вожди восставших следили за порядком в огромном городе, не допуская бесчинств и грабежей: казнили без жалости. Но нет вождя у восставших. А в рядах высшей власти образовалась пустота. Правители Матвеев и Нарышкины сметены восстанием, боярская дума объята ужасом и не дееспособна. Верховного вождя и у власти нет.
Но есть царевна Софья. Девка. Пути Господни неисповедимы.
Софья Алексеевна всегда жаждала власти, всегда, сколько себя помнила. И делала всё для достижения этого. Училась прилежно у Симеона Полоцкого вместе с братьями. Героиней её воображения была царица Пульхерия, которая правила в Царьграде при брате своём Феодосии, а потом и самостоятельно. Софья мечтала стать русской Пульхерией при младшем брате Иване, а как будет на то Божья воля он представится, то и самодержавно. Ради этого она и обет безбрачия готова дать, как царица Пульхерия.
Двадцатипятилетняя Софья невысока ростом. Волосы в тугой толстой косе до пояса чёрные, как вороново крыло, карие глаза выпуклые, как у всех Романовых, это семейное, девичья фигура не очень, если на мужской взгляд, а лицо овальное, почти круглое, не сказать, чтобы красивое, но что-то в нём есть такое притягательное, что взгляд отвести трудно. Умная царевна Софья и не по-женски сильная духом, и это чувствовалось всеми, кто с ней общался. Одета по-девичьи, сарафан, летник из дорогой ткани, туфельки сафьяновые, на голове золотая шёлковая лента, перстни и кольца на пальцах, золотые серьги зелёными изумрудами в ушах сверкают, на шее ожерелья – по всему видно, что царская дочь. Скромно она себя вести не хочет и на женской половине терема пожизненно себя запирать не желает. Своенравная девка.
А только нельзя по старинному обычаю девице лик свой показывать никому кроме царской семьи да приближённых бояр ветхими летами.
Всё так. Но кто-то же должен выступать перед восставшими от имени царской семьи. И этим кем-то стала царевна Софья. Если кто-то должен, то тогда почему не она? Ибо Господь бог наказуя царство по грехам его никогда не оставляет без промысла своего. И этот промысел божий – она, царевна Софья. Восстание утихомирилось, но не улеглось окончательно, и Софья не грозила, как прежняя власть, Софья утихомиривала, она раздавала деньги, звания, должности, она обещала деньги, звания, должности, и её слушали и ей верили. Она выполняла требования стрельцов, какие было можно и какие выгодны государству Российскому.
Наименовала стрелецкие полки Надворною пехотою, льстя их самолюбию, а в начальники им назначала любимого ими князя Ивана Андреевича Хованского.
Царевна Софья стала правительницей государства без титула и звания, за спинами братьев, но на самом деле. Только ей этого было мало.
Угрозами и лестью двух царевичей Ивана и Петра провозгласили царями-соправителями. Люди царевны действовали в городе, и стрельцы 29 мая изъявили желание чтобы ради юных лет обоих государей правление вручить сестре их Софьи.
Стрельцам отказать не посмели и цари, царицы, патриарх и бояре просили царевну принять власть. Софья отказалась три раза по обычаю, а затем благосклонно приняла нижайшую просьбу, не требуя для себя никакого титула, кроме как «великой государыни, благоверной царевны и великой княжны Софьи Алексеевны».
А 6 июня от имени обеих царей на Красной площади был воздвигнут каменный столб в честь победы Надворной пехоты во имя торжества Пресвятой Богородице.
Не успел утихнуть один бунт, как тут же возник другой более грозный, угрожающий поколебать устои власти.
Ещё толком не утихли страсти Московского восстания, как стрельцы полка Григория Титова в мае попросили знакомого из Гончарной слободы, что на Таганском холме найти кого-нибудь, чтобы он мог написать челобитную о старом благочестии. И такой нашёлся: искусный книжник нижегородский чернец Сергий. Вскоре он написал челобитную от имени всех православных христиан, кроме тех, которые следуют книгам Никоновым, чтобы великие государи взыскали старое благочестие, старую веру в которой российские чудотворцы, великие князья и благоверные цари Богу угодили.
Готовую челобитную читали в съезжей избе – в сердце и душе полка. Здесь стрелецкий голова вершил сыск и суд, тут хранились полковое знамя, деловые бумаги: приказы, указы, челобитные, поручные и жилые записи.
Стрельцы слушали и больно уж сокрушались о падении благочестия, а после окончания чтения единодушно решили постоять за старую веру православную, не жалея живота своего. Выборных тут же отправили к князю Хованскому, зная, что он поборник старого благочестия.
— Что ж, намерения благие, — сказал Хованский выборным, — но есть ли среди вас муж мудрый, смышлёный и зело учёный, чтобы мог тягаться в словесном состязании, способный дать отпор патриарху и властям?
— Есть один чернец из Нижнего и ещё многие посадские.
— Если так, то пусть приходят завтра, тайно, ближе к вечеру.
Князь увидел для себя заманчивые перспективы. Он – Гедиминович, а это второй по значению род на Руси после Рюриковичей, а Романовы безродные выскочки. Почему бы не воспользоваться случаем и не занять престол России? Шестьдесят шесть лет, оно, конечно, о душе подумать надо. Но была б на то Господня воля. С помощью божьей и люда московского обвинены будут государи нынешние в прелести никонианской и сметены гневом народным. И кого на трон возведут стрельцы его верные если не его, князя Хованского?
На следующий день, вечером появились в хоромах Ивана Андреевича чернец нижегородский Сергий и несколько посадских. Князь Хованский вышел к ним, поклонился чернецу и спросил строго:
— Зачем пришли?
— По твоему приказу и пришли, - смело ответил Сергий, — и принесли челобитную на патриарха и властей. За что они нас, не держащих их новой веры проклинают, от церкви отлучают, еретиками называют? Пусть дадут нам ответ на письме. А мы ересь их в новых книгах обличим.
— Я сам грешен, но стою за старое благочестие, что же не помочь святому делу.
Челобитную Хованскому прочитали, он её одобрил, но кто с церковной и светской властью спорить будет? Сергий ему доверия не внушал: наивный и простой, да и грамотный ли?
— Ты, отче, инок смиренный, тихий и немногословный. Против патриарха Иоакима тебе не совладать. Надо против их учёному человеку ответ держать.
— Я инок смиренный и не знаю их высокоречия, — ответил Сергий, — но надеюсь на Сына Божьего. Ибо сказано: не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать, ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас.
— Истину глаголешь, — ответил Хованский, — да только на бога надейся, а сам не плошай.
— Знаю я человека на Москве учёного, сподвижника и единомышленника протопопа Аввакума. Звать его Никита Константинов сын, коего еретики-никониане прозвали Пустосвятом.
Хованский оживился:
— Никита? Никиту Пустосвята я знаю и не по раз с ним беседовал. Достойный муж. Ему возражая и обличая, сам Симеон Полоцкий целую книгу написал. Вот с ним к царям пойдёте. Будет вам собор на Лобном месте перед всем народом с патриархом и царями.
— Хотелось бы, князь, назначить собор 23 июня в пятницу, чтобы царей 25 июня венчали на царство по старому чину.
— Это не вовремя, впопыхах такие дела не делаются, ни патриарх, ни на Верху не согласятся. Но я обещаю, что на царство венчать их будут старым чином.
Чернец Сергий смотрел на князя и понимал, что тот врёт.
— Так ли это? Патриарх будет служить литургию по новому требнику, а не по-старому, блаженной памяти патриарха Филарета Никитича, таинство причастия совершит на пяти просфорах с крестом латинским, а не на семи с крестом истинным и даст напутствие царям, чтобы они стояли за веру новую.
Хованский поморщился недовольно.
— Не в кабалу же патриарх царей вгоняет! Будь по-вашему, приходите с Никитой в пятницу.
В пятницу к назначенному Хованским часу в Кремль вошла процессия и направилась к Красному крыльцу. Первым шёл Никита Пустосвят и нёс крест, Сергий – Евангелие,
