это ли оправдывает её бешеные нападки, объектом которых я стал после.
Куда бы ни посылал меня сражаться Саул, я шёл. И чем лучше я служил ему в войне против филистимлян, тем больше росли его зависть и дикие подозрения, что я замыслил сместить его и уже разрабатываю схему, как это сделать. Честно это было? Был я виноват, что нравлюсь людям?
В это время, конечно, Саул был отвергнут Самуилом и принуждён Богом к такой мощной и ужасной метафизической тишине, в которую только кто-то действительно всемогущий и несокрушимый, как Бог, имеет силу ввергнуть. Об этом я могу судить из собственного опыта: я больше не говорю Ему, и Он больше не говорит мне.
Даже моё сердце растаяло от сочувствия на новостях о трогательной ламентации Саула в Эндоре в вечер его смерти, когда он жаловался, что Бог больше не отвечает ему. И это было намного позже того, как я был приватно помазан Самуилом в доме моего отца в Бейтлехеме и уведомлён – для чего ж ещё нужна разведка, – что избран Богом когда-то стать царём Его в Израиле. Я утратил интерес к смерти Саула, определенно, но клянусь, что иногда жалел его и что руки мои были чисты. Никогда я не был вовлечён во что-то более ужасающее, чем старания увеличить восхищение и обожание, с которыми он впервые приветствовал меня в своём шатре в день, когда я убил Голиафа. Но повороты настроения Саула были непредсказуемыми и экстремально резкими, и редко можно было предугадать, когда наш благородный страдающий генерал и первый царь опять превратится в одичавшего лунатика и захочет взять мою жизнь. Были времена, когда казалось, что он хочет убить почти каждого, каждого, даже собственного сына своего, Йонатана.
Теперь это проблема для вас, нет? Тесть, который тратит лучшую часть своего времени, добиваясь вашей смерти, который посылает убийц в ваш дом ночью, чтоб они замочили вас утром, и ведёт тысячные армии лучших своих солдат в дебри, чтоб загнать вас в землю, вместо того чтобы гнать филистимлян в прибрежные равнины, где им место. Он предложил мне свою дочь единственно в тщетной надежде, что я буду убит, пока собираю гротескно низкую цену, которую он за неё назначил. Сотня крайней плоти филистимлян! Саул страдал от параноидального заблуждения, что и его дочь, и его сын симпатизируют мне, и был изрядно прав. Я извлёк из этого факт, приложимый к каждому и, возможно, не имеющий практического значения ни для кого: в сумасшествии есть мудрость, и есть высокая вероятность правды в любых обвинениях, поскольку люди универсальны и каждый способен на всё. Случались пугающие бурные всплески, когда убийство меня было почти единственным, в чём для жестокого, отупевшего Саула имелся смысл. Бедный затраханный придурок. Иди пойми его.
У меня были войны и завоевания, восстания и погони, есть о чём поговорить. Я построил империю размера штата Мэн, и я привёл народ Израиля из Бронзового века в Железный.
У меня была история любви и история секса с одной и той же женщиной – то и другое было великолепным, и у меня была затянувшаяся борьба без победителя с Богом, хотя теперь он, возможно, мёртв. Мёртв он или нет, едва ли имеет значение – в любом случае пользоваться им мы будем так же, как прежде. Он задолжал мне извинение, но Бог не шелохнется, так что и я не шелохнусь. Я много в чём виноват, Бог знает, и я даже могу быть первым, кто во всём признается, но вот в этот самый день знаю всеми костями своими, что я персона намного лучшая, чем Он.
Хотя на самом деле я никогда не ходил с Богом, я таки говорил с Ним много, и мы были в прекрасных отношениях, пока я не обидел Его первый раз. Потом Он обидел меня, а после мы обидели друг друга. Но даже и тогда Он обещал защищать меня. И так и делал. Но защитил от чего? От старости? От смерти моих детей и изнасилования моей дочери? Бог дал мне долгую жизнь и много сыновей, чтобы продолжать моё имя – хоть у каждого из них имя своё собственное, – но сегодня жарко, как в аду, и влажно тоже, и я не могу согреться; мне не теплее даже с Абишаг Шунамитянкой, которая ласкает меня и облизывает, и укрывает своим податливым, со многими изгибами, прекрасным маленьким телом. Для маленького роста и деликатных пропорций задница у Абишаг Шунамитянки хороших размера и формы.
Рассудите вот что – за мной охотились, как за преступником, с объявлением «разыскивается», развешенным по всей Иудее. Не многие говорят об этом. Я был беглецом вне закона, с шестью сотнями разного сброда – поизносившимися мошенниками и головорезами под моей командой. Вы что-нибудь знаете о том, как организовать банду из шести сотен обтесавшихся в боях вояк? Грозная, дисциплинированная ударная сила, которую любая армия захочет заполучить, включая Ахиша и его филистимлян из Газы, когда они мобилизовались для войны против Израиля и пригласили нас в союзники. Обвиняйте Саула в том, что мы приняли приглашение и действительно двинулись маршем воевать с Израилем; не так много народу знают и об этом тоже, но мы были на стороне филистимлян, когда они собрались для битвы в Гильбоа, где Саул был убит. К счастью для меня, филистимляне отослали нас до начала битвы.
Даже если я воровал, грабил, вымогал, с иудеями или израильтянами в качестве жертв – я не говорю, что такое было, – Саул не оставил мне альтернативы. Как ещё я должен был выживать, когда он прогнал меня от себя и повернул почти всю страну против меня? Людям Зифа сообщили обо мне, люди Маона сказали им, когда я пришёл, чтобы отдохнуть. И между тем, продолжать любить Саула – было всем, к чему я тянулся. Я думал о нём как об отце.
- Отец мой! – воззвал я из горных кущей, когда пришёл к нему, спящему на полу пещеры в Эйнгеди, и отрезал полосу от подола его одежды, чтобы доказать, что я был там. – Видишь, не убил я тебя.
- Голос ли это сына моего Давида? – ответил он мне и восплакал. – Не стану я больше причинять вред тебе.
На обещания маньяка, как и на обещания женщин, нельзя полагаться.
Позже, когда филистимляне нашли его мёртвым, они отрезали его голову, а остальное прибили на стенах Бейтшеана.
Кровавые деяния? У меня их было более чем достаточно, на любой вкус. Самоубийство, цареубийство, отцеубийство, убийство, братоубийство, детоубийство, адюльтер, инцест, повешение и больше отрезания голов, чем у как раз Саула.
У меня были сыновья.
У меня были наложницы.
У меня был сын, который отымел мою наложницу среди бела дня на крыше моего дворца.
У меня была звезда, названная в мою честь – в Лондоне, Англия, - ещё в 1898-ом. А кто-нибудь слышал о звезде Самуила?
Один из моих сыновей убил другого моего сына, и что мне надо было с этим делать? Каин и Авель? Это было тогда и есть теперь. Бог сам заключил сделку с Каином:
- Иди, - сказал.
Так что Каин вступил на дорогу, и Адам был вне себя. Но у меня был битком набитый Иерусалим, желавший увидеть, что я собираюсь делать, после того как Авшалом убил Амнона.
И сейчас всё близко примерно к тому же самому, и я должен выбрать, кто будет царствовать, а кто умрёт. Адония или Соломон. Болезненное решение? Только если меня до сих пор заботят мои дети и будущее моей страны. Но правда в том, что нет, не заботят. Я ненавижу Бога и ненавижу жизнь. И чем ближе я к смерти, тем больше ненавижу жизнь.
Я уже слишком стар, чувствую, чтобы снова стать отцом, но ещё не слишком стар, чтобы быть мужем, и я хочу свою жену Батшебу в постель со мной. Думаю, я был первым взрослым человеком в мире, полюбившим правдиво, страстно, сексуально, романтично и сентиментально. Я практически изобрёл такую любовь. Яакова покорила Рахель, когда он увидел ее в первый раз у источника в Харане, но Яаков был мальчик, и любовь эта была щенячья в сравнении с моей. Он работал семь лет, чтобы получить Рахель, потом работал ещё семь, когда её слабовидящая сестра обдурила Яакова на месте невесты в первую брачную ночь. Батшеба стала моей в первый день, когда я увидел её. Трах с ней был такой, что голова кружилась; в эти несколько великих лет наслаждения, один день за другим, я не мог думать ни о чём лучшем, что можно сделать утром, в полдень, вечером, чем прилететь к ней и снова сомкнуть руки, рот, мошонку, душу с её плотью. О, блин, я приклеился к ней. Мы любили целоваться и разговаривать. Мы тайно встречались, обнимались по дороге в койку, неприлично шутили, возбуждённо смеялись и наслаждались совместным уютным и интимным весельем до того дня, когда на нас рухнула крыша от новости, что Батшеба забеременела.
«Срань господня!» - были слова, которые вспрыгнули ко мне на губы.
Не знаю, кому пришла в голову идея отозвать её мужа, Урию Хеттянина, из войска, осаждавшего Рабба-Аммон, чтобы легализовать плод моего адюльтера с его женой как его собственный. Да, знаю, это не сработало.
- Урия, иди домой, - щедро поощрял я его и посылал мясо и другую провизию в его дом, чтоб добавить топлива в марафон соблазнения, маршрут которого мы разработали для него с Батшебой. – Развлекись. Ты принёс мне хорошие новости о кампании.
Он вместо этого выбрал спать, как слуга, на полу моего дворца, в донкихотской и телепатической солидарности с его товарищами по оружию, чей лагерь был разбит в открытых полях под Аммоном, и в раздражающем послушании нашим Моисеевым законам, касающимся чистоты и сражения. Ты не можешь пойти в святой бой как минимум три дня после постели с женщиной. Или с мужчиной, для таких дел. Или даже с овцой, или козой, или индюком. Люди, желающие откосить от военной службы, обычно спят со своими жёнами или со своими наложницами, или со своими индюками как раз перед призывом. Мы называем это сознательным отказом. Но Урия даже не был евреем. Иди поспорь с хетттом.
- Урия, иди домой, - я предполагал, предлагал, командовал, бешено настаивал весь второй день. – Иди домой, Урия, пожалуйста, иди домой. Наверно, твоя жена ждёт тебя. Твоя жена сочная женщина, я бы сказал. Вштырь ей. Вдуй пару раз. Штап** ей. Ты заслужил все радости.
И снова он спал на моём полу вместо этого. Знал этот ублюдок что-то? Я сходил с ума. Не знаю, чья идея была послать его обратно в сражение, чтобы там убить. Назовём это её идеей.
Вдова Батшеба вошла в мой дворец как моя восьмая жена, сразу как закончила скорбеть по своему мёртвому мужу.
И немедленно попросила сделать ее царицей. У нас не было цариц. Могло это остановить мою дражайшую от того, чтобы продолжать просить? В течение часа после прибытия во дворец она проэкзаменовала апартаменты, шкафы, банки с косметикой всех моих других жён и потребовала, чтоб её собственные были лучше и больше. Эта добычна́я крошка была моей любимицей с самого начала. От любви своей к Батшебе я получил больше удовольствия, чем от любви к Абигайл, моей элегантной леди, безупречной, рафинированной, которая кормила меня чечевичным супом, ячменным хлебом, луком-пореем, лучшими, которые я ел в жизни. Она готовила бы мне до сих пор, будь она до сих пор среди живых. Батшеба, когда я её встретил, не прилагала рук к мытью посуды, если от этого можно было увильнуть, а став моей женой, и вовсе никогда.
Теперь она ежедневно приходит увидеть меня единственно в губительной попытке обеспечить свою безопасность. Её природная самоуверенность до сих пор поражает; понимание того, что некоторые вещи никогда не меняются, бодрит. Не я ли однажды заметил, что нет ничего нового под солнцем? Она знает
