Непрошенные мысли отступают также легко как накинулись, стоит робкому солнечному свету выхватить из темноты краешек ведра. Руки едва ли не выпускают рычаг, но вовремя останавливаются и нетерпеливо завершают движение, прежде чем перехватить ведёрко. Не в силах противиться искушению она приобнимает его, неустанно повторяя “Вода. Вода!” и поглядывая как безупречно прозрачная поверхность чуть-чуть искажает пропорции донышка, на котором не осталось ни единой ракушки. Истишиа её услышал. Бесконечно бережно жрица переливает воду, надёжно закупоривая крышкой и чуть ли не крадучись возвращается в деревню.
Сколько поворотов пришлось совершить колодезному вороту, столько раз молва о ней успела обойти деревню за время отсутствия. К моменту возвращения, все кто свободен собираются на улицах или замирают у окон, а хозяйка поджидает её у распахнутой двери, еле заметно улыбаясь в ожидании чуда. Собираясь с мыслями у постели больного, девушка ещё раз методично проверяет его состояние прежде чем налить немного чудодейственной воды в чашечку и поднести ко рту, поначалу смазывая одни только губы Эдриана. Приходится проявить терпение. Страдалец оказывается на удивление лёгким. Приподнимая его голову эльфийка внимательное смотрит как мужчина делает глоток-другой, после чего заходится спазматическим кашлем. Без поддержки, бесчувственная голова вновь оседает на подушку. Позади, подобно коршуну, кругами расхаживает хозяйка и робко глядя на неё жрица на одном выдохе заявляет, что мужчину придётся раздеть.
Должно быть воспоминания нахлынувшие возле колодца, были не столько испытанием, сколько намёком — милостивый Истишиа направляет её, позволяя приблизиться к пониманию. В четыре руки они обнажают тело истощённое хворью и принимаются омывать, дабы воды забрали с собой болезнь. Каждое движение делает мокрое полотенце более тяжёлым и чёрным. Не сосчитать сколько раз приходится набрать воду, а после отжать в отдельное корыто похожий на загустелую сажу дурнопахнущий состав, прежде чем краснота и слабость стремительно покидают мужчину, а тиски его пальцев наконец разжимаются.
Сей же час звонкий стук сотрясает дверь и в комнату торопливо заходит незнакомка, бросая с порога “Алеанна Вурд. Я пришла увидеть больного”, но хозяйка разгибается, теперь уже в волю улыбаясь и уверенно отвечает, что в этом доме нет больных, у них все здоровы.
На лице городской целительницы читается явное беспокойство. Восхищаясь успехами синелицей лекарки она едва ли может скрыть свои сомнения от Аханы, но через миг ту хватает жена Эдриана. Радостно прижимая девицу к себе, она отвлекает её и от пришлой женщины и от мрачных мыслей и от капелек черноты, которая собирается в небольшую лужу и выбирается за порог. Никто кроме деревенского кота, с резким шипением отпрыгнувшего от субстанции, не замечает как та скользит прочь из деревни в сторону леса. Достигая всеми забытого колодца жидкость перемахивает через край, юркая вниз, позволяя последнему блику закатного солнца проявить её насыщенно-красный цвет.
***
В лагерь мы вернулись под размеренный перестук копыт довольно габаритного рофа. Пускай наш новый друг воплотился из пыли и ветра, сейчас он казался вполне осязаемым, а его рога оставляли более чем заметные царапины на довольно мягких пещерных стенах. Оставленные без присмотра, наши ребята неплохо постарались, развернув временный лагерь и устроившись на заслуженный отдых. Восстановив иллюзию, Кларисса сидела с неестественно прямой спиной и медитировала. Сарит и Дерендил занимались чем-то похожим, но в горизонтальном положении. Ханаан бесследно исчезла, окончательно слившись с тенями или, что куда более вероятно, вернувшись домой при помощи портала. Против своей воли, естественно.
Спихнув камень с души на наши плечи, Тенебрис наконец рассталась с надоедливыми человечками и поспешила воссоединиться с её истинными друзьями миконидами. Малышня изнывала от безделья, поэтому от самого входа нас встретил настоящий залп спор. Несколько минут сознание наполнял заливистый смех — на радость Стуула, автоматон подняла его вверх и долго вращала, пристально рассматривая. Тенебрис искала место в котором злая и коварная чародейка отщипнула кусочек бесценной грибной плоти, прежде чем убежать в ночь, безумно хохоча. Но, выражаясь фигурально, поиски подобных масштабов оказались не по зубам даже её металлическим челюстям.
Кажется умирание требует куда больше сил, чем жизнь, наделяя тело зверским голодом. Наступает мой излюбленный момент, когда тяжесть походных сумок, оттягивавших плечи до потери чувствительности, отдаётся не болью, а радости — большую часть веса составляла походная еда. Усаживаясь на камень и вытягивая ноги, я запихиваю в рот полную горсть орехов, едва сдерживая одобрительное мычание — испытывать подобное наслаждение от столь простых вещей должно быть незаконно. Не боясь показаться неоригинальным, благодушный Джар’Ра зажмуривается словно довольный кот и слушает-слушает. Стуул, весь в предвкушении частит, рассказывая о своей роще, где еда становится вкуснее, люди добрее, а странным дроу излечивает больные головы. Вместе с Саритом мы синхронно зеваем, Персиваль басит над ухом, вспоминая танцующих миконидов и зомбированных квагготов, то и дело слышен шелест перекладываемых вещей и сортируемой добычи.
Своего питомца воитель назвал Арчи. Отзываясь на имя, роф миловидно напирает и тычется мокрым носом в новенькие адамантовые латы парня. Замечая быка, Стуул издаёт радостную трель и на полной скорости впечатывается в шерстистый бок, счастливо утопая в мягкости и тепле. Зрелище умилительное, особенно из-за разницы в размерах — холка животного заметно возвышается над огненной шевелюрой его хозяина, и в ней мы видим решение всех проблем, связанных с транспортировкой. У Дерендила находится парочка крупных сумок, способных сойти за седёльные, а у меня, по старой памяти, идея как транспортировать нашего окаменелого друга. Подходя к Тенебрис, я описываю конструкцию — своеобразный гибрид носилок и плуга, По задумке, такие носилки перенесут больший вес на шерстистую спину животного и потребует участия лишь одного человека идущего позади. Получив от изобретательницы не совет, не помощь, а благосклонное напутствие поторапливаться и не лажать, я отправляюсь на поиски зархвуда.
Не знаю, приметил бы я сам огромный гриб в одном из ответвлений, если бы не истинный уроженец Подземья — Сарит. Наверное рутинный труд и задушевные разговоры помогали тёмному эльфу отвлечься от мигреней. В любом случае, мне следовало порадоваться паре свободных рук, лишённых бритвенных когтей и разрушительных амбиций. Оглядывая фронт работ, щедрый Джар’Ра одаривает спутника лишними инструментами, советами, работой и подноготной своего диковинного существования. Рассказать было о чём — носил ли я Акашу в душе или у сердца, но длилось это знакомство, скреплённое целым озером крови, гораздо дольше нормальной жизни. И если быть честным, боль и страх пропитавшие моё детство делали его… да, пожалуй, превосходящим ненормальностью общение с потусторонними силами. Воспитанный в куда более жёстких религиозных догмах, спутник невольно вопрошает, какими ужасными должны быть прегрешения перед моей богиней, чтобы накликать на себя такое, а я лишь нагло улыбаюсь ему в ответ во все тридцать два зуба. Ничего не могу с собой поделать. Не знаю, ценят ли меня потусторонние сущности за несказанный ум, неподражаемую мудрость или неземную красоту, но всё это было при мне. Вколачивая в землю лом, я опоясываю гриб волокном из паучьего шёлка — упругий аркан до предела натягивается, готовясь повалить добычу и мы начинаем пилить.
Всем нам недостаёт ловкости Джимджара этим усталым вечером, а может быть утром. Верный своему обещанию, Персиваль склоняется над бехолдером, помогая Тенебрис советами и не рискуя лично браться за тонкие манипуляции. Тонкое лезвие порхает в механических пальцах, деловито подрезая мышцы и жировые мешочки. То и дело застывая на краткие мгновения, гениальная язва обдумывает советы, вольно трактуя их или вовсе игнорируя, по мере потрошения злобоглаза. Рядом подскакивает Котлуша, свято уверенный в своей хозяйке и её намерениях отделить самые полезные редкие компоненты и как следует проварить в его железном нутре. Работа, надо заметить, ювелирная. Отростки распадаются подобно стручкам, обнажая сложные сетчатые структуры. Самозабвенно препарируя сохранившийся жгутик, кошка едва ли не урчит в процессе, не замечая уже решительно ничего — ни радости котла, ни нотаций мужчины, — пока отделяет глазное яблоко целиком. Если исхитриться, его центральная часть может стать линзой — своеобразным моноклем, избавляющим мир от шелухи мрака и тени. Насладившись тяжёлой работой, изобретательница сгружает оставшиеся кусочки в голем-котёл, который позднее выделит из них суспензии для зельеварения. Закончив потрошить бедную абоминацию, она утирает руки и не удерживается от хорошенького пинка, по её недвижимой туше. К несчастью туша протестует — что-то лопается, а затем обоих обдаёт ядовитым облаком, заставляя ржаветь дыхательные фильтры, а также их человеческие аналоги.
Голова идёт кругом. Частицы скребут внутренности, просачиваясь в голову радужными видениями, застилая взгляд.
Тенебрис замечает волшебника. Он бесцеремонно появляется перед взором, удерживая в пальцах хорошо знакомую сферу. Внутри предмета порхает аппетитная рыбка. Словно во сне, заклинатель сотрясает тишину неясным бормотанием, указывая на группу гоблинов. Многочисленные глаза Тенебрис фокусируются на зеленоватых нарушителях, принимаясь стрелять лучами. Внутри бушуют дикая ярость и чистый
