Всё произошло во время то-того злополучного дня. Он ра-ра-работал над ритуалом и хо-отел ма-магически поделиться частью разума с жи-ивотным. Не с ко-ошкой, их он слишком лю-юбил. О-обычно он предупреждал меня, но-о тут ни-ни-ничего не сказал. Вы-вы-вынудил ассистировать. Когда я увидела что-о о-он хотел сделать… — птица замирает. Страх улетучивается из её голоса, не выдерживая соперничества с усталостью и горем — Это бы-была магия с у-участием демонов.
— Ты врёшь!
— Я по-по-пыталась прервать ритуал, но это ок-казалось фа-а-атальным. Во-возникла ма-ма… ма-агическая аномалия. О-отскочила в меня. — тяжёлое дыхание Клариссы становится хриплым, делая голос глубже, — Я пре-евратилась в копию ку-урицы, которую пыталась спасти. Вот она я. Вот. Она. Я. Я… пыталась спасти курицу…
Волшебница встряхивает головой, с трудом выпрямляя шею, но продолжая говорить, словно прорванная плотина, беспорядочно и слёзно.
— Я н-не знаю о его смерти. Я… ушла. И… не пыталась с ни-им связаться.
— Ты кому-то рассказала! Рассказала о нём и как войти внутрь! — не унимается Артемис, громко щёлкая когтем по металлическому корпусу.
— Нет! Нет. Нет. Я бы-ы э-этого не сделала.
— Ложь. Это ложь. Как иначе они смогли бы пройти. — цедит усатая, не вкладывая в слова даже намёка на сострадание или вопросительные интонации.
— Он… он сам мог впустить ко-огото. Д-д-дверь могла впустить!
— Ты лжёшь! Ты. Лжёшь.
— Нет. Нет. нет. — бормочет Кларисса, устало, невнятно, вращая головой из стороны в сторону, снова и снова и снова.
— Ты затаила обиду и рассказала кому-то. Да. Так всё и было.
— Не правда! — кричит Кларисса. Остатки её самообладания улетучиваются. Решительно всё - страх, волнение, усталость и злость обращаются в истерику, взметая голос под потолок, — Он Был Моим Учителем! Как? Как я могла!?
— Ам… а… почему… почему же он не помог тебе, Кларисса? — робкий вопрос Аханы звучит не громче лопающейся морской пены.
— Ни-ни-никто не мог мне помочь! То-то-только… Только мои исследования привели меня сюда! Я… — голос волшебницы срывается, вновь обращаясь грустным бормотанием, — Я н-не хотела иметь с ним дела. Не после того…
Повисшая тишина была густой. Настолько густой, что в ней невозможно было дышать. Густой хоть ножом режь, вот только острые предметы сейчас и доверить-то некому. Я медленно массирую глаза костяшками пальцев - вдавливаю их в глазницы безжалостно, наблюдая покалывающие искры и протяжно похрипывая как старик. Но этого звука оказывается достаточно, чтобы продолжить говорить.
— Можете звать меня неумёхой, я действительно несведущ в мире волшебства и его тонкостях, однако волшебники всегда представлялись мне таинственными и скрытными учёными, стяжающими знания и многочисленные мистические артефакты, и если ценность первого известна только знатокам, то второе… у дураков магические безделушки порой вызывают даже больше интереса, нашлось бы золотишко… постоянно разыскивая ценности и вытаскивая тайны из подноготной мира несложно обрести недругов и завистников, в том числе и там, куда не думал смотреть. Посудите сами - даже этот очаровательный симпатяга Ибис Скиталец, ведущий скромную уединённую жизнь глубоко под землёй умудряется насолить людям о которых не подозревает и при каждом шаге плодить кровных врагов, яростно желающих, чтобы смерть его была медленной и мучительной…
— Ты не знал Его! Никто не знал Его так, как Я!
— Тогда скажи, что я был не прав в первой части и я признаю свою неправоту в остальном.
— Конечно… там было много дорогостоящих вещиц и объектов с ценностью другого толка… Но дверь не пустила бы незнакомца!
— В таком случае она могла пустить ещё кого-то… к тому же… он ведь так сильно любил зверей… — мои намёки звучат безжалостно, но это остаётся осознанной необходимостью. Только так рациональное зерно проскользнёт за пелену отрицания и даст свои всходы.
— К чему ты клонишь? Кто-то притащил на порог моего учителя бродячего котёнка и тот просто открыл дверь?
— Бродячего котёнка… ходячего табакси…
— Нет! — Артемис яростно мотает полосатой головой, поджимая уши, — Нет… даже он не мог. А её! — кошка вскидывается и угрожающе дыбит шерсть, не выпуская Клариссу из виду, — Её он ждал! Надеялся на возвращение, все эти годы.
— Ко-ко-когда я узнала, Что о-он… его эксперимент с одно-ой из кошек… Я знала, ни-ничего хоро-о-ошего не выйдет. По-посмотрите какое по-олное злобы создание родилось на свет. Вот бы о-он мог обратить эт-эт-о вспять.
— Молчи. Молчи! Ты ничего не знаешь, молчи!
Кларисса и правда замолкает, мгновенно осунувшись, окончательно придавленная духовным грузом. Подёргивая крыльями она обращается к остальным.
— Я н-не-н-не хочу о-оставаться здесь дольше чем нужно. Всё что мне н-н-нужно это ра-а-азвеять чары.
— Я представляю, как цинично со стороны могут звучать мои размышления, но ты должна понять меня - вынужденный погружаться в Это, я сопереживаю вам обеим, дьявол его разбери, я сопереживаю всем нам! Но… мы не добьёмся счастья раз за разом очертя голову бросаясь в пекло и хватаясь за вещи. Добрососедские отношения это единственное по-настоящему значимое оружие спасавшее наши жизни из раза в раз, и только поэтому я прошу успокоиться и дождаться когда мы отдохнём, соберёмся все вместе. Нам нужен разговор, а не старт очередных крысиных бегов.
— У неё есть право… — подаёт голос Ахана, — она так же рисковала собой, как и мы все.
Кларисса благодарно смотрит в её сторону, наконец найдя поддержку. Бросив свой дозор Артемис заползает в доспех и защёлкивает грудную пластину, бросая тихое от злобы:
— Прекрасно. Делайте что хотите. Надеюсь для осуществления мечты её придётся проткнуть этим мечом. Посмотрим как он её расколдует.
— Дерендил, пожалуйста, дай меч Клариссе, пускай она его обследует. — сипло произносит Персиваль, останавливая наши импровизированные дебаты, — думаю всё будет в порядке.
Кваггот кивает. Без лишней спешки он наблюдает за реакцией каждого из нас, прежде чем положить меч на землю. Волшебница едва ли не бросается к орудию, не скрывая нетерпения. На ходу из маленького мешочка на её боку выплывает жемчужина, повисая над клинком и заливая лезвие едва заметным светом. Изыскания волшебницы занимают мучительно медленные минуты. Протяжённое молчание замирает, стягиваясь вокруг нас петлёй. Резким рывком шеи курица сдвигает голову, словно разглядывая собственное отражение в металле, лунный свет заполняет белизной её блестящие глаза…
— Это… это… не тот… не тот меч!
— К нашему всеобщему разочарованию, я думаю — произносит Персиваль тем же бесцветным голосом
— Не тот? — выдыхает Ахана, — Он… не обладает магией? Той Силой?
— Всё н-на что-о о-он спа-спа-способен, это с-светить и… эх… ра-разить ма-агически. Но… это не-е ле-егендарный Рубилакс. Нет. Я… я должно быть где-то о-о-шиблась. — отвернувшись от нас, Кларисса вздыхает и от этого приподнимается и опускается всё её тело — Я… я до-олжна продолжить исследования.
— А… мы… мы ведь ещё не всё здесь осмотрели… в этом храме — с надеждой в голосе бормочет синелицая девчушка
— Н-нет. Нет… нет, он до-о-олден быть в этом районе. Но если н-н-не в храме Эйлистри? Тут до-олжны быть ещё руины. Вам… вам не нужно бо-бо-больше помогать мне. Я вижу это-о слишком… Это слишком. Я отправлюсь. Сама. Н-немедленно.
Отходя от лучезарного клинка мигом потерявшего свой легендарный статус, курица приближается к озёрной кромке.
— Не всем тяжело с тобой общаться! — напутствует Персиваль, поднимаясь на ноги и глядя волшебнице вслед, — Не все испытывают неприязнь. Если судьба снова сведёт нас вместе, мы вполне можем помочь друг другу. Снова!
Кларисса оглядывается на него, но быстро переводит взгляд на Тенебрис. Ты уселась в отдалении и чинила котёл, громко и демонстративно, словно кроме Котлуши ничего не существует. Ножки-веточки нерешительно ступают по мокрым камням, а затем вся волшебница обращается в огромную змею и ныряет.
Эмоции довлеют над разумом и отпуская Клариссу мы не видим леса за деревом, а за этим днём - собственной победы, сделавшей нас сильнее, ближе друг к другу, человечнее и сплочённее в этом огромном мире где так сложно найти примеры столь прекрасного единства. Это всё ещё придёт,а пока... мы стоим на берегу и смотрим как Змея, эта огромная алая лента, уплывает прочь. Чёрно-белые полоски сверкают, прежде чем мутные воды поглощают Клариссу целиком.
Подрубленный тяжестью пережитого я накреняюсь и невольно припадаю на одну руку, уже на полпути к земле. Я чувствовал себя вековым древом: мне во что бы то ни стало необходимо было удержать жизни существ и своды мира, нашедших опору среди чёрных ветвей; я хотел сохранить каждое впечатление, - впиваться зубами в плоть дня и нежно, одними губами притрагиваться к ночи, не выпуская ту из объятий. На миг, в
