сверкнули, лицо жёстко напряглось, - простите, Валентина Ивановна, но есть в нашей работе, как и в любой, и кой-какие тёмные стороны, а проще говоря, профессиональная тайна.
-А может, коммерческая? – женщина лукаво посмотрела на Шляпкина.
Тот сложил руки на груди, - ну, Валентина Ивановна, едем по деревням, будем пытать, чего народу требуется.
-А вы не знаете, вы из-за границы, не тут родились, не тут росли.
-Эх, Валентина Ивановна, сейчас бы класс хоть бы в седьмой… девок пощипать, мячик попинать на школьном дворе. И двойку б получить не отказался. - Одуваев потрепал свой чуб, - Ещё можно ухватить…
-Помню, помню, не раз тебя таскала за него, было за что!
Шляпкин поднялся, - по домам пора. Спасибо, Валентина Ивановна. Отдыхай, Андрей, утром к восьми подскочим.
Они с сержантом вышли к машине. Вроде чуть посидели, но жара сменилась вечерней, терпкой духотой, где-то мыкнула корова, блекнули в разнобой овцы. Солнце спряталось за девятиэтажку, в которой жил Шляпкин. Одуваев жил в центре.
-Ну, чего делать будем? – сержант посмотрел на бутылку в руке майора, - в ящик её? – Шляпкин удручённо оглянулся, - да как-то не по-нашему. Давай так: берём по поллитре и по домам. Машину загони во двор, закрой на ключ. А то, не дай Бог! - Одуваев, уже садясь в машину, буркнул, - учёного учить, только портить.
-Ну, ну, - бурчал Шляпкин, шагая к девятиэтажке, торчавшей несуразной башней среди домиков.
Жена встретила его на пороге, расставив широко ноги и подбоченившись одной рукой, в другой она держала половую тряпку. Русые волосы спадали на лицо, она их сдувала, кривя полные губы. Глаза были красны, подглазья припухли, вздёрнутый носик багровел напряжением.
-Явился, алименщик!
-Ты чего это? – растерянно остановился на площадке майор, - ты чего городишь?!
-А ну, заходи, я тебе сейчас погорожу… Ты где был? – тряпка угрожающе шевельнулась в полной руке. Халат с трудом сдерживал объёмные телеса, полный подбородок дрожал, она поминутно шмыгала носом.
-На работе я был, командировку оформлял. К Ваське Коту заезжали, прописку проверяли, - проговорил Шляпкин, бочком подвигаясь в квартиру. Поглядывая на жену, снял ботинки, расстегнул тужурку, - тьфу… жарко!
Та молчала. Шляпкин бутылку держал в правом кармане брюк, сейчас требовалось её как-то припрятать.
-Туалет свободен? – он опять боком, под молчаливое шмыганье жены пролез в туалет. Облегчённо спустил штаны, уселся на стульчак, вытащил бутылку, скрутил пробку, сделал два глубоких глотка, понюхал рукав рубашки. «Что за алименты, что она придумала?» Оставил бутылку сзади раковины унитаза, глянул: нет, не видать… полы уже мыты.
-Что, спрятал свои бесстыжие глаза? Думаешь, никто не знает, никто не видит?
Шляпкин не выдержал, приоткрыл дверь:
-Ты это о чём?
В щель двери просунулось раскосмаченное, зарёванное лицо супруги, - у тебя в Ступино двое детей и жёнка неофициальная! Она в суд подала, тебя к прокурору вызывали, а так как ты у него в штабе по выборам главный, чтоб не дискредитироваться, он дал тебе денег, и ты завтра едешь откупаться…
Шляпкин прихлопнул дверь, он уже, было, встал, штаны застегнул. Теперь же растерянно плюхнулся на унитаз, теребя ширинку. Потом пошарил рукой сзади, достал бутылку, глотнул раз и ещё раз. Поставил поллитру за унитаз. «Вот тебе и на… Предупреждал же Надзоров: будьте готовы ко всему: провокации, подлости, - всё будет. Мол, высокая политика. Они с Одуваевым лишь хихикнули. Вот тебе и хи-хи…» Хмель тяжело входил в чугунную голову. Шляпкин, чуть покачиваясь, вышел из туалета. Супруга, бросив тряпку, плакала, облокотившись на холодильник.
-Вер! А Вер! Это всё провокации. Нет у меня никого, кроме вас, и не было. Чёрт, связался я с этими выборами. А кто тебе сказал?
-Позвонили…
-Ну и чего? А кто звонил?
-Не знаю!…
Шляпкин взъярился, хмель всё ж добрал его, - Ах, ты, ё… мать. Мы столько лет прожили. Ни ухом, ни рылом. Я сегодня должен был ехать, нет, отговорился с утра, чтоб с тобой побыть. А она… алименщик. Счас же уеду!
Вера повисла на шее у Шляпкина, - брось ты эти выборы, Валера, ты только глянь, чего делается, и стреляют даже…
-Ну, ну, успокойся! – майор гладил крепкую спину супруги, груди её плотно надавили на Шляпкина, и вся она так жарко навалилась на него, что он почувствовал подступившее внезапно желание. Воровато оглядываясь, повёл её в спальню, - ребята где?
- Бегают на улке, ты что, старый, ты что… - А ничего, а ничего, - приговаривая, Шляпкин запалёно распахивал халат Веры, освобождая её крепкие, объёмные груди. – Ну дурак, ну дурак, - пристыжено повторяла она, быстро сбросив трусики и помогая снять штаны Шляпкину…
Потом они лежали, прижавшись, друг к другу, потные и усталые. Шляпкин начал задрёмывать, мелькнула мысль о бутылке в туалете и тут же – провал в темноту, и лишь тихий звон, как комариный или далёкого самолёта гул, мешал полностью отключить сознание. Он ещё чувствовал, как встала жена, как она его вытирала, потом прикрыла одеялом, и всё, более Шляпкин ничего не помнил.
Ночью Шляпкин несколько раз вставал пить капустный рассол. Крепко мутило, болела голова. Он, сонно шаря руками, открывал холодильник, делал несколько глубоких глотков, шумно вдыхал и, помяв виски, шлёпал в спальню. Супруга заботливо откидывала одеяло, майор валился в постель, вытягиваясь вверх лицом… - и ехать ещё… охоньки мои, чёрта бы делал эту заразу, - постанывал Шляпкин. Вера прикрывала его тёплым одеялом, жарко двигалась, прижимаясь к Шляпкину. Тот терпел сколько-то, чтобы не обидеть Веру, потом, осторожно поворачиваясь спиной к ней, отодвигался, но та уже сладко посапывала, лишь скользила рукой, стараясь как бы придержать майора. «Вот корова… ни внуки, ни работа, несёт бабу, скоро и в дверь не втиснешь»…
Последний раз Шляпкин вставал часов в шесть и больше уже не ложился, шлялся из комнаты в комнату, поправляя, сбитые в ноги, одеяла внучатам. Отгладил рубашку, почистил брюки, туфли, сложил в сумку необходимое и привычное в командировках. Несколько раз заглядывал в туалет. И уже в восьмом часу, чувствуя, что сейчас встанет Вера, достал из-за унитаза бутылку, посмотрел на свет: грамм двести, не меньше. Передразнил Валентину Ивановну: «А чё? До лучших времён не устоит?» Постучал по голове, - не устоит! Матюгнув себя, а заодно и всех, кто лёг на язык, налил полстакана и, прислушиваясь к скрипу кровати под тяжёлым телом Веры, торопливо опрокинул водку в рот. Запил рассолом, бутылку поставил в дверцу холодильника. Сразу же захотелось есть, что-то делать. Отломил шмат колбасы, засунул весь его в рот, забегал по комнатам, проверяя, не забыл ли чего. Пока Вера умывалась, майор уже и оделся, и сумку к порогу отнёс, и ещё раз приложился к бутылке, и теперь сидел строго и неприступно на кухне и пил кофе. Суша волосы феном, заглянула Вера, - Ну, готов? Всё собрал, не забыл чего?
-Не первый раз, ты-то не волнуйся особенно, командировка длительная. Буду позванивать, где телефон найдётся.
-Звони лучше вечером.
-Ну всё! Не балуй без меня, - Шляпкин приобнял жену, та, шмыгнув носом, чмокнула его в щёку, - Вертайся быстрей. – Конечно. Вмиг обернёмся.
Шляпкин жил на третьем этаже, довольно ловко сбежав по ступенькам, выскочил к подъезду. За ночь чуть посвежело, солнце из-за далёких вершин соснового бора золотило окна первого этажа. «УАЗик» стоял у подъезда, сержант крутил головой, с кем-то разговаривал. Шляпкин открыл дверцу, - Ого! Привет! Все в сборе.
-Я еду, а он уже у калитки стоит.
-Восемь доходит, как договорились.
Шляпкин, усаживаясь, покосился на Одуваева, - как здоровьишко?
-Вроде ничего, с тестем посидели немного. Хотел утречком опохмелиться, да с движком провозился! – сержант выжидательно глянул на майора.
-Ты за рулём, давай-ка в первую очередь в Ступино. Самый дремучий край, оттуда и начнём.
Одуваев насупился, - это ж километров шестьдесят, семьдесят.
- Первым делом – дело! – Шляпкин барски махнул рукой, - трогай.
Тридцать километров по шоссе пролетели ходко. Шляпкина пригрело и убаюкало, так что он, когда съехали на каменистый большак, и пошла трясучка, да ещё Одуваев газку поддал, сунулся лицом в плечо сержанта, а потом носом в стекло. Тот мстительно кинул майора к дверце.
-Ну ты, начальник, спать… Верку, не иначе, всю ночь мусолил.
Шляпкин очумело тряс башкой, тёр крепко стукнутый лоб.
-Где мы?
-Где, где? Большак на Ступино, уже Орехово проехали, на Зуево сворот был, сейчас Красново будет.
Проехав километров десять, остановились, покряхтев каждый со своей стороны… огляделись. Шляпкин показал Андрею в сторону далёкого леса. Туда нам. Большак петлял средь полей, кой-где робко желтели полосы ржи. А большинство заросло травой. Бродило стадо коров рыжей масти. – Это красновские. Перешли на откорм бычков, вроде держатся, а поля забросили. Видишь, светится, блестит? Это озеро, богатое озеро, оно вот отсюда начинается и всякими загогулинами и протоками аж до Ступино тянется. Подобраться к нему никак тут нельзя, до Ступино ехать надо. Ну, а там и красота, а рыбы… лещи – во! – Шляпкин раскинул руки.
Но Андрей вышагивал по дороге, что-то высматривая под ногами, повернулся к Шляпкину, - Может кто-то на «Джипе» к вам в ту сторону ехать?
Майор посмотрел на Одуваева, тот пожал плечами, - да вроде некому… В новые русские по нашим местам никто не выбился. Автолавка ездит, «фордешник», пикапчик, вроде.
-Да нет, фордовские протекторы уже, а это внедорожник, хо..роший…
Шляпкин рассказал, как его встретила супруга вечером. Андрей задумчиво смотрел в даль. Редкие облачка застыли ватными комочками на поблекшей синеве небосклона. Оглушительно стрекотали кузнечики, солнце ещё не жгло, только лишь накалялось, белело, поднимаясь к горизонту.
-Другие дороги есть в Ступино?
-Есть по гарям, да вкруговую… но не дай бог.
-Нет, мальчики. Лучше плохо ехать, чтоб потом долго жить, поехали по гарям, - Андрей раскрыл свой баульчик, достал короткоствольный автомат, - стрелять-то научены?
Шляпкин и Одуваев заморожено смотрели на Андрея.
-Ну, чего уставились? Вы думали, за здорово живёшь вам сто тысяч отвалили? Нет, хлопцы, дело серьёзное. Если всё нормально пройдёт, тут миллионами будут ворочать. И ваши жизнёшки, моя чуть подороже, пшик на этом кону. Так что готовьте свои «ТТ» и будьте начеку.
За Красновым они свернули на чуть заметную, заросшую травой, дорогу. Машина покатила сквозь старый, выгоревший лес, могучие лесины, раскорячась острыми сучьями, лежали на земле, рослый подшёрсток той же осины, берёзы, кой-где ёлочек, прикрыл их гниющие могутные тела разлапистой, залихватской, молодой, зеленой бесшабашностью. Сержант рулил, напряжённо хмурясь, узловатые корни старых пней, плохо видные в зарослях малинника, то и дело пошвыривали машину. Через час выдрались на забитый тракторными гусеницами, чуть не в пыль, волок.
Сержант облегчённо вздохнул, - тут легче, почти до Ступино так пойдём, делянки там: мужики срубы готовят, тем и кормятся.
И действительно, лес вывозили где тележками, где на подсанках, трамбуя просеки, машина спорко бежала средь огромных, тёмных, старых лесин осины, берёзы, опять же разлапистой, синей хвои ёлок. Проскочили небольшой ручей, за ним остановились, попили водички.
Шляпкин просительно посмотрел на Андрея, - может, по сто грамм, что-то трясёт внутри.
-И тебя трясёт?
