Кардиограмма нежности

Познакомилась я с Виталием в соцсетях через общих знакомых, которые, кстати, сразу предупредили: «Он замкнутый. И, кажется, предпочитает общаться только через графики ЭКГ». Но Виталий сразу мне понравился. Симпатичный. Врач. На фото: в белом халате, с фонендоскопом и выражением лица, спасшего пациента, выигравшего шахматную партию и одновременно понявшего смысл жизни. Я лайкнула, он лайкнул в ответ. Подумала: «Ну всё. Совместная медицинская страховка, дети с хорошим иммунитетом и семейные завтраки с анализом крови». После лайка он написал первым. Это уже было неожиданно, ведь обычно такие мужчины ждут, пока их лайк превратится в ответное поклонение.

Виталий: Привет. Фотографии хорошие. Чем занимаешься?
Я: Привет! Спасибо. Я учительница начальных классов. Учу малышей не бояться школы, они такие искренние и забавные. А ты врач?
Виталий: Да. Кардиохирург. Мало свободного времени. Много ответственности.
Я: Звучит серьёзно. Восхищаюсь тем, что ты делаешь.
Виталий: Ну, кто-то должен.

Я чуть не захлопнула ноутбук, но потом решила: нет, это вызов. Он, конечно, ледяная глыба с медицинским дипломом, а я ведь солнечный лучик с доступом к статьям по психологии. И если я могу научить семилетнего Пашу, что нельзя есть клей, то смогу научить Виталия, что эмоции не вирус. Так началась наша переписка. Он отвечал коротко, и казалось, что клавиатура взыскивает с него налог за каждую букву. Я же с теплом, позитивом и улыбчивыми смайлами.
Я:  Сегодня мои ученики устроили спектакль. Один мальчик играл дерево и всё время шептал: «Я расту». Это было так мило, он буквально вжился в роль. Казалось, что у него фотосинтез начался.
Виталий: Дети склонны к шалостям.
Я:  Да, но в этом их прелесть. Они познают мир. А ты когда-нибудь играл в детских спектаклях?
Виталий: Нет. Я был занят учёбой.
Я: Понимаю. Но если что, то могу научить тебя быть деревом. Главное: стоять уверенно, не бояться ветра и не комментировать чужие шалости.

Он замолчал. Я уже решила, что перегрузила его эмоциональной метафорой и он ушёл на внутреннюю перезагрузку. Но через пару минут пришёл ответ.
Виталий: Ты странная. Но не раздражаешь.

Это, видимо, по его шкале комплиментов, уровень «почти неплохо». Мысленно зафиксировала, что есть эмоциональный пульс 40 ударов в минуту, но уже с признаками жизни. Возможно, если так пойдёт дальше, он даже отметит «интересная», и тогда я официально запишу это в категорию романтического прорыва. Но Виталий молчал два дня, а потом вдруг предложил встретиться. Наше первое свидание напоминало встречу двух существ с разных планет или, точнее, представителей разных биологических видов, случайно оказавшихся в одном кафе. Я пришла в платье с цветочками, такое романтичное и кружевное, созданное для прогулки по саду с поэтом, склонным к меланхолии. А он в медицинском халате. И с лицом, будто вместо свидания у него консилиум по особо сложному случаю.
— Ты в халате? — сдержанно удивилась я, стараясь не выдать шок.
— Только что принимал пациентов. Не успел переодеться.
— А я только что из класса, где дети лепили динозавров из пластилина. Но я переоделась, потому что уважаю эстетику.

Он пожал плечами. В мыслях отметила, что эстетика для него, скорее всего, врождённая атрофия. Мы сели за столик в кафе. Я заказала чай с мелиссой и шоколадное пирожное. Он — чёрный кофе. Без сахара. Без молока. Без надежды.
— Какой прекрасный день, — произнесла я, чтобы заполнить затянувшееся молчание. — У меня с утра хорошее настроение.
— Я не люблю говорить о чувствах. Это всё иррационально.
— А я не люблю говорить о погоде, но всё равно делаю это, чтобы не выглядеть психопатом.

Виталий усмехнулся. Тихо для себя зафиксировала, что реакция есть и пациент жив. А он начал говорить о себе. О медицине. О том, как сложно быть врачом. Показалось, что я пришла на собеседование в ординатуру, а не на свидание. Я придвинула ему пирожное, жест доброй воли и попытка эмоционального обмена.
— Любовь состоит из дофамина, окситоцина и иллюзий., — внезапно заявил он, глядя на пирожное, но не прикасаясь к нему.
— А влюблённость?
— Влюблённость всего лишь результат гормонального сбоя.
— Ага. А ещё это когда ты не хочешь задушить человека, даже если он пришёл на свидание в халате.

Виталий снова усмехнулся. Я начала подозревать, что эмоции у него всё-таки есть. Мы начали встречаться. Он был красив, умён и холоден, как медицинский холодильник, в котором хранят вакцину. Я, конечно, не психолог, но у меня были чувства, терпение и вкладки на статьи с заголовками вроде: «Как растопить сердце эмоционального айсберга, не нарушив санитарные нормы». 

Статья №1: «Зеркальте его поведение»
Училась говорить коротко и сухо, как Виталий. Лаконичность в общении была моим новым стилем. Почти безмятежность, только с сарказмом.
— Как прошёл день? — спрашивала я его.
— Нормально.
— Что ел?
— Еду.
— Ты вообще человек или просто медицинский бот, запрограммированный на краткие ответы и высокий уровень кортизола?

Он рассмеялся. Я мысленно отметила, что юмор служит ключом к сердцу или хотя бы к его надпочечникам, если сердце временно в ремонте. И я пошла дальше. Начала зеркалить не только его слова, но и движения. Виталий сидел, положив ногу на ногу, и я тоже. Он склонил голову чуть влево, я повторила. Он прищурился, оценивая мою реакцию, и я прищурилась в ответ, проверяя его на наличие симптомов.
— Ты издеваешься? — спросил он, нахмурив брови.
— Нет, я просто синхронизируюсь. Это называется эмпатическое отражение. Или танец двух невротиков.

Улыбка Виталия была сдержанная. Я повторяла её с точностью до миллиметра. Он заметил.
— Ты копируешь меня.
— Я учусь быть тобой. Вдруг это поможет мне понять, как не чувствовать ничего и при этом выглядеть умным, — с усмешкой ответила я.

Мы гуляли по парку. Виталий шёл ровно, с прямой спиной, неся на плечах ответственность за весь отдел кардиохирургии. Я шла рядом, повторяя его шаги, жесты и даже слегка напряжённое дыхание. Он остановился, я остановилась. Он посмотрел на меня, я посмотрела на него. Он приподнял бровь, я приподняла свою. Мы пошли дальше. В кино Виталий сидел, скрестив руки, защищаясь от эмоций на экране. Я тоже скрестила руки. Он повернулся ко мне, я повернулась к нему. Он вздохнул, я вздохнула. Он усмехнулся, я усмехнулась. Мы были два зеркала, отражающие друг друга до абсурда.
— Ты смешная, — прошептал он.
— А ты важный. Интересный дуэт. Да?

Статья №2: «Будьте яркой и эмоциональной, чтобы он почувствовал разницу»
Рассказывала ему истории из школы. С выражением, жестами, интонацией.
— Сегодня один мой ученик съел пластилин. Сказал, что это «вкус детства».
— Это так токсично.
— А ты токсичен эмоционально, но я же не бросаю тебя.

Он сжал губы в полуулыбке, словно я призналась ему в любви. Самодовольная пауза. Взгляд, полный одобрения себе. А я подумала, что он сам себе диагноз, сам себе лечение и сам себе аплодисменты. Но ничего. Я продолжала блистать. Постепенно Виталий заинтересовался моей работой. Спрашивал, как прошёл день. Даже запомнил имена некоторых моих учеников. Я почувствовала, что лёд начал трескаться. Не таять, нет, таяние предполагает тепло, а это было скорее микроскопическое землетрясение в Антарктиде. Будто где-то внутри него кто-то начал стучать: «Эй, ты там, в операционной, у тебя чувства проснулись». Он, конечно, не говорил об этом, но я заметила, что в его взгляде появилось что-то ласковое. И однажды он пригласил меня к себе. Голос был нейтральный. 
— Можешь зайти. У меня есть кофе. И диван.
— Это звучит как начало медицинского осмотра.

Квартира была стерильно чистой. Белые стены, кожаный чёрный диван. Всё блестело. Воздух благоухал антисептиком и одиночеством. Прошлась по комнате, осторожно, как по выставке минимализма, где любое движение могло нарушить экспозицию.
— Ты живёшь в лаборатории? — спросила я, останавливаясь у идеально ровно стоящих книг, все по медицине и в алфавитном порядке.
— Я на самом деле люблю порядок.
— А я люблю уют и свечи, — сказала я, ставя свою большую блестящую сумку на пол, — иногда даже с ароматом ванили.

Он посмотрел на сумку, как на потенциальную угрозу эпидемиологической безопасности, а я мило улыбнулась. Контакт с выстроенной реальностью установлен. Начинаем терапию. Начала доставать подарки из сумки. Яркие подушки, одна с котом в очках, другая с надписью «Обнимай, пока не растаял». И керамическую ламу в розовом облаке текстиля. Он смотрел на неё, как на инородное тело в организме.
— Это… зачем?
— Чтобы твой диван не чувствовал себя как в морге.
— Я не уверен, что это всё сочетается с моим интерьером.
— А я не уверена, что ты сочетаешься с моей жизнью, но мы же пытаемся.

Виталий молчал, не зная, как реагировать. Я подошла ближе, поправила воротник его рубашки, который уже начал конфликтовать с его внутренним регламентом по визуальному порядку. Он стоял напряжённый, и вся его фигура говорила о страхе перед вмешательством без защиты.
— Ты нервничаешь? — спросила я, нежно касаясь его руки.
— Нет. Просто… непривычно.
— Зато ведь приятно, — отозвалась я, почти шёпотом.

Виталий посмотрел на меня, пытаясь просканировать на наличие противопоказаний и побочных эффектов. Вдруг его рука легла на мою талию, а я обняла его за шею. Улыбнулась, чуть наклонилась, и он, наконец, поцеловал меня. Очень сладко. Осторожно пробуя десерт, в котором не уверен, но всё равно хочется ещё. Однако мы быстро отстранились. Он слегка покраснел. Я нет. Сосредоточилась на том, чтобы не засмеяться от счастья.

Он ухаживал умеренно и по правилам, все его действия напоминали перевязку чувств. Дарил цветы. Спрашивал, не холодно ли мне. Открывал дверь не потому что джентльмен, а потому что так быстрее. Но я видела, что он старается. По-своему. Сдержанно. Самовлюблённо. Виталий ухаживал не за мной, а за своим образом «мужчины, который всё контролирует». Я, в свою очередь, была откровенной с ним. Смеялась громко. Рассказывала о своих страхах, мечтах и том, как однажды перепутала крем для обуви с кремом для рук. Он слушал и не перебивал. Иногда улыбался. Его ямочки на щеках были моей наградой за эмоциональную эксгумацию.
— Ты слишком открытая.
— А ты слишком закрытый. Вместе мы, как неприступный сейф без кода.

Статья №3: «Провоцируйте лёгкую ревность»
Ревность так ревность. Как-то мимоходом я сказала Виталию:
— У нас в школе новый физрук. Молодой, спортивный. Пахнет рекламой дезодоранта.
— А ты часто с ним разговариваешь?
— Только, когда он не занят тем, чтобы быть идеальным в спортзале.

Он замолчал. На три минуты. Я засекла: ровно 180 секунд внутренней борьбы между его рациональностью и эго. Виталий, конечно, сначала не ревновал. В основном анализировал, сравнивал и оценивал риски. Тем не менее, после того разговора, он начал чаще писать. Не просто «привет», а «как ты?», «где ты?» и «с кем?». Интересовался, когда мы опять увидимся. Даже прислал смайлик с сердцем. Захотелось распечатать смайлик и повесить на стену, как напоминание, что «айсберг начал таять» и я справлюсь. Думала: вот оно, не любовь, пока нет, но теперь есть не только он. Уже мы. Он встречал меня после работы, хотя говорил, что