Брат

Всё спокойно — сегодня, кажется, меня никто не будет донимать. Я сижу в своей комнате, листаю Библию, нахожу заученный наизусть отрывок и снова его перечитываю, потому что мне он очень нравится:




Потому что чувствую себя оправданной. Хоть что-то меня защищает.

Завтра мой день рождения — мне исполнится 16. Мама сказала мне, что я уже взрослая. А я случайно, непрошено выкрикнула: «Нет!».

Вечереет. Дочитываю главу Ветхого Завета и, закрыв Писание, ложусь спать, плотно укутавшись в одеяло, хотя сейчас лето и ночью обычно нестерпимо жарко, но мне это не поможет.

А ночью, я чувствую даже с закрытыми глазами, он снова ко мне приходит. Он приходит только по чётным дням. Или когда пьёт. Или когда ему грустно. Нет, вру — он приходит всегда. Его шаги — самые тихие в доме, всегда узнаю их.




Утро. Надеваю на себя что-то неброское — мне праздновать особо не хочется, особенно после того, что он сказал мне ночью: «Я приготовил для тебя особый подарок».

Смахиваю с лица ненужные, лишние слезы. Ну вот, я выгляжу нормально, хотя отцу не нравится, когда я «опять в этих балахонах».

В горле застревает ком. Хочу лечь на уже аккуратно заправленную мною кровать и сжаться так, чтобы меня здесь не было. В груди словно застрял осколок — невыносимая агония, которую я вынуждена скрывать из года в год.

В зеркале ванной комнаты на меня смотрит осунувшееся, побелевшее лицо. Блондинистые волосы неаккуратными обрубками падают на мои плечи. Я грязная, я опять грязная, я устала выскребывать из себя тонны грязи каждое утро.

Я снова встаю под душ. Дверь же закрыта на щеколду, да? Он точно сюда не зайдет, правда?..

Не заходит. Моюсь в одиночестве.

Я вымываю из себя всё, что чувствую. Настолько сильно втираю мочалкой, что, кажется, я себя царапаю.

Неважно.

Вода горячее и горячее, так, что, когда я выйду из душа, наверняка закружится голова.

— Тебе же нравится, когда я…

Плачу. Пожалуйста, прекрати. Слезы вновь мешаются с душевой водой.

— Ну же, перестань уворачиваться, не кричи, хватит…

Его дразнящий голос снова набатом раздается в моих ушах.

Выхожу из душа. Наваждение, кажется, прошло. С волос капает вода на ледяной кафель. Вытираюсь, кажется, еще сильнее расцарапывая кожу. Спешу одеться. Смотрю на себя в зеркало. Выгляжу уже не такой бледной — отлично, меньше вопросов, если они вообще будут. Чищу зубы до кровоточащей десны — привычка. Привычка не помнить о том, как он провел своим языком по моим деснам…

Я чуть не выронила зубную щетку из руки когда вспомнила об этом. Почему эти воспоминания такие… резкие?..

Умываюсь и ухожу в свою комнату, не пересекаясь ни с кем из домашних. Переодеваюсь, закрывая дверь на щеколду.

Белое платье с высоким воротником хорошо прячет вчерашний синяк под своей плотной тканью. Оно словно дышит порошком — очень чистое. В комплекте к нему идет бежевый ремень — слегка потрёпанный от времени. Мама была бы рада меня в нем увидеть.

Но я бы хотела его стянуть с себя, мне неприятно, оно меня душит. Я посмотрела в зеркало — оно облепляло мою грудь и талию, как нецеломудренно и пошло. Затянула ремешок на талии, вспомнив, что вчера здесь были его руки.

Слезы снова текут, лишние. Всегда лишние.

— Ну ты же можешь ради фотографий улыбнуться, — упрекаю себя, глядя в зеркало, а затем добавляю, — тупица.

Вытираю их длинным рукавом платья. И спускаюсь вниз.

Вот отец произносит молитву перед едой. Вот мама говорит, что я красивая. А он сидит напротив меня, вполне уверенно произнося:

— Да, выглядишь красиво, — но в то же время буднично и отстраненно, а затем с нежностью, уже более романтической, чем братской, добавляет, — как куколка.

Если всё так обыденно, то почему я чувствую озноб в жаркий день от одного его присутствия?..

И родители не замечают этих полутонов и напряжения между нами двумя. Кажется, слишком увлеклись разрезанием торта.

Торт действительно стоил внимания: широкий, с белой глазурью, прослойка вишневая, а слои выполнены из шоколадного бисквита. Сверху надпись: «С днем рождения, любимая дочь!», и я искренне улыбаюсь, кажется, впервые за долгое время.

Задуваю свечи, легкий дымок стелется над надписью. Мое единственное желание — просто, чтобы его сегодня здесь не было. Пожалуйста, уйди к своим друзьям, к своей девушке, напейся и спи на улице. Пожалуйста, прекрати.

Ем торт. Он настолько приторно-сладкий, что меня тошнит. Но я не подаю вида — беру еще один кусок и мой взгляд скользит к нему. Он тоже смотрит на меня, кажется, он всё это время на меня смотрел.

Чувствую легкое прикосновение к своей ноге, которое становится поглаживанием.

Мы научились друг друга понимать без слов, просто глядя друг на друга.

«Пойдем к тебе.»

«Не сейчас. Давай побудем с родителями.»

«Помнишь, что я тебе обещал?»

«Что?»

«Подарок. Сейчас увидишь.»

И он, обращаясь к матери, еле слышно предлагает подарить подарки. Она соглашается, вяло кивнув головой.

Вот, родители что-то мне вручают в коробках — кажется, книги. Бревиарийримо-католический часослов на латыни от мамы (в тяжелом кожаном переплете, с золочеными страницами, так еще и довольно старый, где она его купила?), а от папы — несколько светских классических книг, и авторы довольно хорошие Оруэлл, Ремарк. Но он мне их как будто подсовывает, пока мама не видит, «ты же взрослая, уже можно такое прочитать». Я ухмыляюсь, искренне радуюсь, что папа, несмотря на статус благочестивого католика, прислушался ко мне и подарил то, что мне хотелось.

Я сердечно поблагодарила и обняла их обоих, зная, что эти подарки довольно дорогие.

Мое сердце пропустило предупреждающий удар, а потом, кажется, на секунду остановилось от осознания, что брат тоже приготовил мне подарок.

Я приняла от него сверток. Брат нетерпеливо пожирал меня глазами, так и говоря: «ну же, открой, неужели не интересно?». Развертываю.

Красивая, скромная, но в то же время до мелочей детальная статуэтка Девы Марии. Не знаю, что за материал, возможно, слоновая кость или еще что-то довольно дорогое. Её руки опущены, а ладони раскрыты. Её лицо олицетворяет спокойствие, блаженство — то, чего мне больше всего сейчас не хватает. Красиво, очень… красиво.

Я, впервые за очень долгое время, искренне улыбнулась ему и, обняв, поблагодарила за подарок.

— Потом поблагодаришь, — шепчет прямо в ухо так, что этого не видят родители.

Я чувствую, как эти слова тяжелым грузом повисли где-то внизу живота.

И после этого мы все вместе встаем на милое, непринужденное совместное фото. Он кладет мне свою тяжелую руку на плечо, сжимая, но несильно — иначе будет слишком заметно. Мама и папа стоят рядом с нами, и мы все вместе улыбаемся, глядя в камеру.

Прилежная, благочестивая семья католиков.


Часто я слишком выбита из колеи, чтобы помолиться. Даже простое «Отче наш» стало невыносимой молитвой: слова то забывались, то я слишком спешно произносила их, стоя на коленях перед настенным Распятием, то слишком медленно. Слова оседали на языке мерзким привкусом его губ. И я бежала в ванную, чтобы вымыть рот с мылом.

А затем снова возвращаюсь в комнату. Заставляю себя прочитать хотя бы одну декаду розария, но это как-то фальшиво, мерзко, неискренне.



Надеваю на себя белую блузку. На спине не выводящееся желтовато-белесое пятно — ну, оно не слишком заметно, но ощутимо. Сколько раз я просила его не брать мои вещи?

Мерзко, словно оно впиталось в меня изнутри.

Словно он меня измазал своей грязью и уже мне никогда не отмыться.

И вельветовую юбку в пол.

В блузке слишком тесно — надеваю просторную клетчатую рубашку. Так лучше. А блузку кину в стирку.


Воскресенье. Мы всей семьей едем в церковь на воскресную мессу.

За полчаса до начала мессы проходит исповедь.

И я решаюсь пойти исповедоваться.

Захожу в исповедальню, преклоняю колени.

— В-во имя О-Отца и С-Сына и Святого Духа… Ам-минь… — я дрожу и заикаюсь. Действительно ли хочу рассказать священнику об этом? Нужно ли? Но с другой стороны, это ведь так беспокоит меня и мешает жить полноценной духовной жизнью… Поздно думать, надо говорить.

— Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди, — басом отвечает мне, кажется, уже немолодой священник. В мою голову тут же закрадывается хульная мысль: «Он тебя точно осудит», а я не могу совладать с этим помыслом.

— Моя последняя исповедь была неделю назад… И с т-тех пор м-мои грехи таковы…

Я оробела и замолчала. Ладони вспотели. Живот предательски свело от страха. Язык прилип к небу. Сердце сейчас разорвется. Господи, пожалуйста, дай мне силы сказать ему обо всем, что со мной происходит, пожалуйста…

На прошлой исповеди я сказала уклончиво, что меня мучают блудные помыслы и что я не сопротивляюсь, когда меня склоняют к греху. Священник сказал мне прочитать полный розарий и «больше не забивать себе такими вещами голову».

Через маленькое решетчатое окошко я могу почувствовать легкий запах ладана, натертых до скрипа чем-то резко пахнущим ботинков, идеально выглаженного облачения и пота — сегодня тоже жаркий день.

Чувствую, как ноги начинают затекать от длительного коленопреклонения. Я снова уйду ни с чем?

— Я… — соберись, ну же, соберись. — М-мой брат… Он…

Пытаюсь отдышаться. Святой отец недовольно фыркает на это, говоря:

— При чем здесь твой брат? Ты сюда пришла свои грехи рассказывать или чужие? — несколько злобно сказал он. Я заплакала и перевела тему, говоря о каких-то глупых и мелких грехах.



Промолчала об этих годах непрекращающегося греха. Я мерзкая.

И, уже выйдя из исповедальни, возвращаюсь к скамье. И чувствую, что он сидит прямо сзади меня. Дышит мне в затылок.

Насмехается над моей ничтожностью.

Бог на его стороне.

Сегодня не причащалась.


Взяла кухонный нож и положила под подушку - просто на всякий случай, чтобы было не так страшно засыпать.

С той исповеди прошел месяц. И я начала находить всяческие предлоги не ехать в церковь. Родители уговаривали, наставляли, наказывали - бесполезно. И я оставалась дома, наедине с собой.

Но порой он тоже оставался дома.

И я поняла, что избегание времяпрепровождения с ним только ухудшает и обостряет... всё это.

Пересчитываю деньги из своего тайника - хватает на первое время. Я уже взрослая девочка. Я знаю, как будет лучше для нас двоих.


Ложусь спать, и, ощущая затылком рукоятку кухонного ножа, чувствую спокойствие, словно этот нож меня может защитить.

Он снова приходит, он приходит чаще договоренных трех раз в неделю - теперь он приходит каждую ночь. Скидывает с меня пуховое, теплое одеяло, заставляя меня съежиться от холода.

Чувствую, как моя спина прижата к матрасу.

Слышу бряцанье его ремня.

Чувствую, как он наваливается на меня всем весом, его пот, капающий на меня и скрип несчастной кровати под нами