1
Дневники, письма, мемуары, так называемая исповедальная проза – жанры, обреченные на реализм. По определению. Разумеется, их можно имитировать или пародировать, накарябать романтический дневник или абсурдистские мемуары, но это уже будет нечто другое, blended, а не single molt. В лучшем случае. В худшем – засахаренный перец чили. Что-то вроде фантастического детектива, каковой (детектив как он есть), опять же по определению, не может быть фантастическим. Смесь может оказаться неповторимой на вкус – это да (бр. Стругацкие. Отель «У погибшего альпиниста»). Но тут всё решает мастерство повара или винокура, а не хромающие жанровые определения. У виски blended свои достоинства. Остальное – дело вкуса.
Эпистолярный жанр («Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина – самый яркий, наверно, пример) практически совпадает с дневником – с той только разницей, что имеет конкретного адресата, пишется кому-то, не себе и не для себя, но временной (с ударением на -о) дистанции между событием и его отображением, как и в дневниках, в письмах нет или почти нет. Как правило. Исключения его (правило) только украшают.
Исповедальная проза и мемуары в качестве адресата имеют любого, кто удосужится погрузиться. От отображаемого события текст мемуаров отделён временем. Ни днями, ни неделями – годами. С исповедальной прозой в этом смысле немного сложнее – в основном за счёт расплывчатости жанрового определения.
В мемуарах часто врут. Кому охота, может почитать воспоминания Павла (Савла) Судоплатова и убедиться, что эта жестокая, бездушная скотина, готовая сапоги вождю лизать, был (-а) ангелом во плоти, святым великомучеником, не запятнавшим белых одежд своих. Если верить автору, само собой. Если не знать или хотя бы не подозревать правду.
В мемуарах часто и не врут, но и не договаривают (Евгения Гинзбург. Крутой маршрут). В жизни много таких вещей, о которых не хочется вспоминать, а тем более рассказывать. Забыть не получается – получается только молчать. Даже самые непреклонно правдивые авторы отличаются этим (Н. Никулин. Воспоминания о войне).
В исповедальной прозе не врут (либо врут не специально), иначе она незамедлительно прекращает быть исповедальной. И наоборот, если мемуары максимально правдивы (насколько это вообще возможно), то от исповедальной прозы они могут отличаться разве что заявленным жанром и заданной композицией, линейностью времени. Это можно отнести и к «Крутому маршруту» Евгении Гинзбург, и к «Воспоминаниям о войне» Н. Никулина, и к мемуарам генерала Петра Григоренко, а из более ранней, совсем уж забытой литературы, к пронзительным «Горестям и скитаниям» М. Г. Савиной. Это sui generis дневники, только дистантные, написанные из будущего, но присущую дневникам линейность времени свято хранящие. Масштабирование его (времени), правда, другое, чем в дневниках.
Всё. Молчу. Если каждого, кто не забыл, что такое книга, попросить повспоминать прочитанное, список дневников и мемуаров получится длиннющий. Не говоря уж о том, что на каждого Георгия Данелия (Безбилетный пассажир) в другом языке и другой культуре найдётся свой, ничуть не хуже, Луис Бунюэль (Смутный объект желания). И тогда уж вовсе ни конца списку литературы для внеклассного чтения не будет, ни края.
Патриотическим полудуркам (по запоздалости реакций они уже вчера напоминали заику Калаида из «Второго нашествия марсиан» бр. Стругацких – социальная фантастика в форме дневника, кстати), им надо незамедлительно духоподъёмные частушки строчить (cito!), прям терпежу нет никакого, того и гляди, в штаны намочат, а к ним с каким-то там ещё списком для внеклассного чтения лезут. Тьфу!
2
Но всё-таки что-то внутри тяжело шевелится, чему лучше бы не рожаться. Ну, так только если, в качестве лирического отступле… Господи, что это я говорю, не было же никакого отступления. Ещё бегством назвал бы. В качестве панической – тьфу, извиняюсь, организованной, конечно же, а не панической – организованной лирической перегруппировки. Лирического жеста доброй воли – так тоже можно.
Это, конечно, снова только имена, номинации, которые, увы, большинству из самого (в давно прошедшем завершённом времени, в плюсквамперфектуме) читающего народа ничего не скажут. Но всё равно.
Смотрите (так теперь к месту и не месту говорят, чаще не к месту), существуют (слава Создателю и создателям) тексты (очень много таких текстов) лирически-документального жанра (дневникового и мемуарного), написанные самыми разными известными и неизвестными (чаще неизвестными) авторами.
Глянем наугад (или почти наугад) на кого-нибудь из самых весомых: Иван Бунин (Окаянные дни), Иван Шмелёв (Солнце мёртвых), Борис Савинков (Конь блед). Походу (чуть не забыл вставить это важное слово) люди из одного времени, разного положения в социуме и разных убеждений, но, смотреть объективно, и разного уровня мастерства писатели. От заоблачно высокого к исключительно достойному и далее к достойному постольку поскольку.
К чему эти примеры и в чём тут хитрость. В том, что время, события и взгляд на них очевидца делают текст интересным. Сами. Собственно писательское мастерство (смешно было бы сравнивать в этом смысле Бунина и Шмелёва с каким-то там ещё Савинковым) может не иметь первостепенного значения. От свидетельских показаний художественность вообще не требуется.
И это, кстати, срамных из-кожи-вон-патриотичных частушечников могло бы порадовать: мы, мол, тоже свидетельствуем, так что и от нас ничего такого не требуется. Нет, детишки и старикашки. Не питайте иллюзий. Свидетельствуете вы только о собственной беспросветной тупости, о тёмной хмари в том месте, где должны быть мозги, а это нечто совсем другое, никакого отношения не имеющее ни к документальной, ни к художественной литературе.
3
Теперь махонький кусок исповедальной прозы от автора. Тут такое дело: чтение «Дневника» Ю. Иванова подталкивает. Это как три-четыре рюмахи накатить – обязательно потянет пооткровенничать. В ответ.
В моей электронной книжке, не считая переводов научно-популярной литературы, которую и на родном-то языке скудными гуманитарными мозгами понимаешь дай бог если наполовину, только две книги на русском: «Записные книжки» князя Петра Андреевича Вяземского и «Дневник» Ю. Иванова. Остальное на английском.
Никакого отношения к теперешнему повальному отторжению русской культуры это не имеет. Ни, тем более, к полубезумному обвинению достойных писателей в том, что они были имперскими. Какими они ещё могли быть? Ну, дело хозяйское. Не хотите имперских – можете попробовать насладиться «Подлиповцами» Ф. М. Решетникова. Если только в имперскость всё упирается, гневным осуждальщикам должно понравиться. Правда, его тоже Фёдором Михайловичем звали. Осадок неприятный, понимаю.
Современная российская постсоветская культура – это да, другое дело. Но лично я её не отторгал – просто не касался. Той, что наверху, по крайней мере. Чтоб отторгнуть – надо сначала в неё пусть не погрузиться, но хотя б ноги в этом вонючем болоте намочить. А зачем? Скользко, мерзко, в кроссовках коричневая жижа хлюпает, а, не приведи бог, засосёт – совсем оглупеешь.
Но Юрий Иванов – другое дело. Самородок. Бывают камни с изъянами, которые маскировать приходится (дыры в малахите окрашенной чёрной тушью эпоксидкой заливать, к примеру). А у самородков не изъяны, у них своеобразие. Чего не бывает, так это двух одинаковых самородков. Одинаковыми бывают депутаты госдумы, да и там не у всех один и тот же диагноз. Хотя лечение будет одинаковым, но тут уж что уж. Как-то так уж.
И не каждый предмет надо ровно красить – только испортишь. Всё белое хорошо в больницах и моргах. Ещё в казармах всякую неровность стараются устранить, особенно перед приездом генерала. Пожухлую траву – и ту красят.
А нас когда-то напрягли косить ее лопатами. Шанцевым инструментом. А генерал, гадство, на чёрной «Волге», как тогда было престижно, другой дорогой проехал. Мы так старались, красотищу навели на стрельбище, просто загляденье. От ужина до заката старались, от котлов с мясом до тьмы Египетской. А он даже не глянул. Не сука он после этого?
Не, вы как хотите, а мне такого не надо. Не в том смысле, что такого генерала не надо, а в смысле – такого генерала и всего, что вокруг него минимум на двести вёрст, за исключением, может быть, природы, которую, впрочем, тоже всю засрали. А жалко. Иногда она, природа, мне снится, совсем не засранная, но кусок исповедальной прозы тут, к сожалению, кончается.
4
В предельно кратком предисловии к «Дневнику (2009 – 2022)» Ю. Иванов приводит два основания появление текста (вернее, текстов). Первое: мысли, с которыми одному не ужиться, и нужно рассказать. Второе: если не поделился, не рассказал, не опубликовал, то «получается, что и жизни-то никакой у меня не было. Не согласен». И – тоже деталь немаловажная: дневник – это я сам.
Да, я слегка перевираю, переставляю, но, в сущности, мысли-то это как будто бы не сложные, и [неумная девушка – ред.], которой пришлось расстаться с каким-нибудь (даже не знаю, как это слово правильно писать) инстаграмом (и проверять неохота), могла бы, заливаясь слезами, сказать примерно то же самое.
Но тут есть нюанс, не сразу заметный. Инстаграмная дива с силиконовыми губами может напрягаться до старости лет, и количество подписантов, смотрельщиков, лайкеров и комментаторов будет регулироваться естественной убылью её ровесников. Доживи она (что вряд ли) до девяноста юных годочков (не поумнев ни на гран), рискует остаться совсем без лайков. Некому будет рассказать про боли в печени, трясущиеся руки, непроизвольное ночное мочеиспускание и утренние запоры. Ужас. Не расскажешь – получается, будто бы этого не было. Не согласна.
Но дело даже не столько в этом. Вопрос – кто и зачем будет пересматривать и переслушивать её прошлые откровения. Ну, ещё недельной давности – возможно. Месячной – тоже есть шанс. Мог ведь кто-то месяц в психушке пролечиться или запоем промучиться и всё самое интересное в этой жизни пропустить. Сколько ни будь у неё миллионов болванов-подписчиков, а интерес к прошлогодним откровениям этой [глупой девушки – ред.] будет (наверняка уже есть) нулевым. Сегодня – да. Лайкаем, комментируем, отвечаем на комментарии, лайкаем ответы. Нормальному человеку это уже сегодня покажется бредом непереносимым, полунормальный может догадаться, что всё это бред, уже назавтра или через неделю, полудурок и через месяц не догадается – просто потому, что забудет, что там было в жизни этой [неумной девушки – ред.] месяц назад.
И ещё я не понимаю, зачем внутреннему редактору каждый раз заменять тупую клюшку неумной девушкой. Но ладно, бог с ним.
У Ю. Иванова всё по-другому. И я, между прочим, ему завидую.
Недавно смотрел старый американский боевик, в котором индейские духи охотно болтают с агентом FBI. Он индеец-полукровка, ничего в индейской жизни не понимающий. И настоящий индеец, шериф резервации, ему завидует и даже как будто бы сердится. Понимаю. Он завидует самородку, которому за просто так всё свыше валится. За нехрен нахрен. Money for nothing.
Причина моей зависти та же. С Ю. Ивановым охотно болтают духи. Просто чтоб вы понимали: в том, что жизнь хранится в тексте и оживает
https://wplanet.ru/index.php?show=text&id=39455 - это ссылка на ресурс, где желающие могут почитать сам Дневник ("Тринадцать лет одиночества").
