каждый раз, когда текст читают, был убеждён автор, фактически заложивший основу европейской если не морали ХХ века, то поведенческих принципов, стереотипов, Луи Пиранделло. По его следам прошлись Макс Фриш (Назову себя Гантенбайн), Кобо Абэ (Человек-ящик), Фридрих Дюрренматт потоптался (Поручение, или О наблюдении наблюдателя за наблюдателями). Всех не упомню, да и задачи такой нет.
Чей дух болтал с Ю. Ивановым, я не знаю. Сам он об этом угрюмо молчит. Но почитайте первую новеллу «Дневника» и рассудите здраво: кого из авторов должно вспомнить, если зовётся она (новелла) «Москва – наблюдения провинциала». Из самых известных. В викторине, уверен, больше половины отвечальщиков вспомнили бы Владимира Гиляровского. Ну, кто его знает. Может быть, и витал его дух где-то в сторонке. Но он был деятельный мужчина. При жизни. А позиция Ю. Иванова (в этой новелле) – позиция наблюдателя. И – так, между делом будь сказано – тонированное стекло автомобиля, внутри которого посиживает наблюдатель, подобный оператору Маттиа Паскалю из романа Луи Пиранделло «Покойный Маттиа Паскаль», выполняет роль маски. Как тёмные очки у Макса Фриша в вышесказанном романе, как коробка (ящик) у героя Кобо Абэ.
Не, маска – это не просто так (Из-под таинственной холодной и так дале). Это инструмент изменения мира. И поведение мошенника, которым любуется Ю. Иванов, очень характерно. Позорная гнида хочет знать, что там, внутри. Хочет, чтобы маску сняли, чтоб тонированное стекло опустилось. Чтоб его мошеннический мир, не приведи бог, не изменился.
Это не дух Гиляровского, нет.
Не, вы почитайте, новелла того сто́ит. Жизнь этого самого мошенника и его соратников, тоже мошенников, вся основана на [обмане – ред.]. Но этот ублюдок хочет знать правду. И в том министерстве, куда заезжал Ю. Иванов, наверняка то же самое, только с ароматами парфюма, без костылей, лохмотьев и синяка под глазом. А министерские охранники бдят – потому что хотят знать правду. На чём там жизнь основана - сами понимаете.
Это даже не одна эпоха, а сразу много. «Говорить правду легко и приятно» – с известной стилистической натяжкой этот булгаковский постулат мог бы сообщить Павел Власов Ниловне (М. Горький. Мать). «Сила в правде» (пресловутый всем известный «Брат») - он же мог бы сказать ей же, и даже стилистически ничо никуда натягивать не надо. Боже, как всё это [надоело – ред.].
Казалось бы, и Ю. Иванов, уже в предисловии к «Дневнику», тоже взыскует правды. Слово то же, а пропасть между ним и министерскими работниками, между ним и мошенниками такая же непреодолимо глубокая, как между ним и [глупой девушкой – ред.] с силиконовыми губами.
5
У меня в мыслях нет заниматься пересказом – желающие могут сами почитать. Написано мастерски.
Пересказывать нет, а интересный (мне, во всяком случае) момент не помянуть не могу. Насчёт духов. Если те решили, что Ю. Иванову можно что-то безнаказанно диктовать, то разочарование их постигло. В mainstream направления, начатого Луи Пиранделло (шлюзы открыл он), отгородиться от внешнего мира означало создать свой. Маска, коробка, ящик – средство его (мира) изменения. Видишь то и так, что и как хочешь увидеть, называешь себя Гантенбайном – и отвяньте, принимайте таким, как мне хочется, чтоб меня принимали. В этом будет гуманизм как он есть.
У Ю. Иванова ящик, коробка не орудие обретения свободы, а средство ее подавления, аналог тюремной камеры. Тебя туда впихивают и тебя тебе навязывают таким, каким хочется необоримой внешней силе. Согласен – будешь доволен. Не согласен – удушат.
«Сбой» зовётся эта новелла, хотя она и не новелла вовсе, а рассуждение, жанр которого я затрудняюсь определить. Дневник, если коротко. Ярко написано, при всей мрачности картины. То, что текст 2010 года, и меня принудило вспомнить: именно тогда у меня на бывшей родине потребовали внутренний паспорт, чтобы оформить какой-то, не помню какой, документ. Документ я таки оформил, в другом месте, но что правила поменялись, что меня снова хотят записать в крепостные (с пропиской и всем к тому прилагающимся), почувствовал остро. «Меня унижают, вот что обидно» (Ю. Иванов. Дневник. Унижение. Август 2010). И больше там не был. Не. И всего вероятней, не буду. Отвык от крепостного состояния.
В общем, ощущения сходные. Не говоря о простом – всё, что написано Ю. Ивановым о Ярославле, можно отнести и к бывшему родным автору (мне) Екб. И, к гадалке не ходи, к любому из городов необъятной страны.
Помещение этой самой небъятной страны в коробку (ещё и не то будет) представляется закономерным продолжением процесса. А лапидарное до пошлости «за что боролись, на то и напоролись» уже сегодня (хотя и позавчера было не рано) можно писать большими буквами на рекламных щитах, или, как теперь говорят, билбордах.
«Ещё не гадко, а уже грустно быть русским». Не, это не из «Дневника» Ю. Иванова цитата. Не, и не из меня. Это XIX век, первая его половина, почти уже двести лет назад. «Старая записная книжка, часть 3» кн. П. А. Вяземского. Прикиньте, какой скачок совершили – теперь уже и гадко тоже. Если ты, конечно, не тупоголовый патриот-частушечник, не инстраграмная дива с силиконовым ртом, не министр и не московский мошенник.
6
Не могу удержаться, чтоб не заметить: ещё одного писателя (теперь и писателем-то зваться стыдно) Ю. Иванов мне своим «Дневником» напомнил. Да, да, имперского. Заманали. Н. С. Лескова. То, что даже и человеку начитанному первым приходит в голову «Левша» - это прям трагедия какая-то. «Соборяне», «На ножах» (этот роман при советской власти числился в запрещенных) – понимаю, читать поленитесь, так что поверьте на слово: в романах Н. С. Лесков постоянно сбивался на публицистику. Да, был мастером описания, неоспоримым, но без публицистики прям никак у него не получалось писать. Вскипало.
Не, у меня и в мыслях нет сравнивать таланты и раздавать медали. Я к тому, что публицистика внутри романов Н. С. Лескова всё ж таки не утрачивала художественности. К примеру, в «Дневнике писателя» Ф. М. Достоевского вставные новеллы – неоспоримо хороши. А собственно публицистические рассуждения больного (он ведь был не здоров, реально) человека, раздражение на всё и вся, шовинизм (только мы хорошие, все кругом говно) слабы, беспомощны, подойдут разве что для патриотов-полудурков.
Но даже и хороших публицистов возьмите. Есть один, которого я слушаю постоянно. Но! Положим, я пропустил его передачу (как теперь говорят, стрим) вчера. Это самое вчера для меня рубежное, пограничное. Вчерашнюю передачу (ладно, пусть стрим) я ещё могу послушать. А позавчерашнюю – смысла не вижу. За два дня мир успел поменяться, зачем мне эти исторические хроники? Я, не дай бог, не сравниваю приличного публициста с инстаграмной силиконовой тёлкой – я таких ни сегодня, ни послезавтра слушать не готов, [скачи – ред.] оно в рот конём. Но увядание актуальности даже самой страстной публицистики – правило. Не то чтобы совсем без исключений, но вообще-то, совсем без.
И я не знаю, можно ли считать публицистическую составляющую «Дневника» Ю. Иванова собственно публицистикой. Ну, разве что с натяжками, оговорками. Тут, конечно, дело ещё и вкуса читательского, и опыта, который либо узнаётся и отзывается, либо нет.
Я, к примеру, [болт – ред.] бы забил на РПЦ. Они за мной гоняются? Насилуют? Чего бы я стал рассуждать о гомосексуалистах, если те за мной не гоняются и насилуют? Я не гомофоб. Я даже не атеист (курс научного атеизма в советские времена отбил всякую охоту доказывать недоказуемое). Но опять же, это из разряда совпадения или несовпадения личного опыта. Стал бы я говорить с монашкой о сексе? На кой оно мне сдалось? Не хочешь трахаться – отвали.
А что созвучно, то, даже при видимой бессмысленности (такие метафоры не редкость), в тупик ставит, слегка ошарашивает. «Год человека – это мешок с макаронами» (Ю. Иванов. Дневник. Макароны). А у меня в старом, на ладан дышащем компьютере хранится (или хранился, выяснять не полезу) бесформенный кусок текста, который прямо так и начинался: люди – это пельмени.
Может, духи и мне чего-нибудь нашёптывали? Хотя бы один какой-нибудь, любящий поиздеваться.
7
У Ю. Иванова хватает сил рассказывать такое, о чём я (о себе) рассказывать не могу, а когда вспоминаю (сказать правду, вообще не забываю), хочется поплакать. Тихо, чтоб никто не видел, подвывая и всхлипывая. Не буду врать, что завидую этой его (Ю. Иванова) способности рассказывать то, чем сам поделиться ни с кем не могу. Просто констатирую: у меня такой способности нет. Не могу – и всё. Никак. И захотел бы – ничего бы не вышло.
- Тэ-э-эк, - скажет теперь изнывающий от летней жары пузатый читатель, почешет лысину под белой панамой, отхлебнёт «Боржоми» из гранёного стакана и поморщится. Нагрелось «Боржоми». – Видать, этот самый Ю. Иванов есть существо безгрешное.
Увы, дяденька, нет. Грешное, да ещё какое. Несёт такую пропагандистскую [ерунду – ред.] про Америку и американцев, что теряешься. Видать, телевизора насмотрелся, а делать этого никак нельзя. Всё равно что после водки пить портвейн.
Но это ведь тоже часть портрета. Дикая, перекошенная морда, но, увы, в ненормальных условиях нормальная (всё от нормы зависит). Это часть портрета, без которой он был бы неполным.
У меня, к примеру сказать, никакая сеть закусочных не вызовет тяги к обобщениям. Ни одна вообще. Ни кашерная, ни халяльная. Никто из Макдональдса за мной не гоняется и изнасиловать не пытается. Хотя и жалко – девчонки там встречаются о-го-го. Присылают ли рекламу, даже и сказать не могу, потому что всю рекламу сразу выбрасываю. Может, раза три за долгую жизнь я Макдональдсом пользовался, когда путь так пролегал, что надо было автобус дождаться, а есть хотелось. Ни гнева, ни восторга он у меня не вызвал. Ни страстного желания повторить, ни вялого желания осудить. А к сети KFC тоже надо как-то эмоционально относиться? Они же наших беззащитных наивных цыплят убивают!!! Руки прочь от наших кур!!! И ножки Буша пусть себе забирают, негодяи.
Впрочем, теперь-то уже не убивают, куры вздохнули свободно, расправили крылья, но улетать пока не рискуют. Улетишь – а там тебя съедят. А тут нет. Тут будут холить и лелеять, дадут спокойно умереть от старости и только потом ощиплют и продадут. Со слезами притом.
Словом, бред (о сети закусочных), который даже в шутку как-то не воспринимается, но – это важно – честно отражает реальность. Ну, такая вот она там. Такой момент, такая эпоха.
И, кстати сказать, эпоха, при всём явном застое, всё же не статична. И человек меняется. У Ю. Иванова в «Дневнике», как аккорды ритм-гитары, повторяется мотив старения. Человек может говорить или не говорить о себе: я старею – ничего от этого не изменится. Не всякий и не всегда говорит о себе: я мудрею. Но – по результату – по последней пронзительной новелле «Страсти по жи-ши» отчётливо видно: да, совсем мудрый стал. Опять, наверно, с ним духи поговорили.
Разумеется, это не гарантия от стремительного оглупления – тоже ведь дело момента, эпохи,
