автопром тоже никак не представлен. И ни тебе берёзовой рощи, ни кокошника, ни сарафана. Какие претензии? Всё с беспощадной правдивостью написано о загнивающем Западе. Защита ходатайствует о замене наказания награждением.
Зал гремит овациями, адвокат низко кланяется, прижимая руки к накрахмаленной белой манишке, узкие фалды его чёрного фрака задираются, топорщатся, напоминают рога чёрта. Матрос-партизан Железняк опирается локтем на приклад воткнутой штыком в пол винтовки и устало зевает.
Извиняюсь. Не удержался.
Есть у В. Эстрайха и герои вообще безымянные, как неизвестные солдаты. Когда мёртвые восстанут, они с изумлением обнаружат, что из женщин праматерь всего человечества Ева - единственная счастливая обладательница имени. В «Авокадо», где калечат и убивают не чтобы быть убитыми, а чтобы жить счастливо, не выходя при этом за пределы реальности, имен нет вообще. Как, исключая скупые оценочные эпитеты, и внешности нет. Только функция.
Уверен быть не могу, но предполагаю, что в случае с Конрадом – Клаусом – Михельсоном отсутствие внешних, извиняюсь ещё раз, параметров оправдывается их триединством. Функции у них разные, но суть, которую как будто бы должны отражать внешность, одна.
Бог знает, и уж всяко не мне судить, но и такая вероятность есть, что авторская стилистика со всеми плюсами и минусами как-то связана с его (автора) профессией. Тексты разворачиваются, развиваются как программы. Не могу быть уверен. Только предполагаю. Но вижу, и каждый желающий может сам убедиться, что там, где есть элементы описания, они как минимум не ординарные, точности и краткости поэтической. Почитайте «Убить Милоша Прековича» - там отменная описательная часть. И попробуйте обратить внимание на то, чего не (репетирую: не) описано. Явно, голая функциональность персонажей проистекает не из неумения рисовать.
Функциональность голая – а персонажи? В достигнутом раю – они одеты? Ева срам, он же сад наслаждений, прикрывает или нет? Марки автомобилей в тексте «Когда мёртвые восстанут» есть, а детали одежды? Ну ладно, Клаус и Конрад в засаде по необходимости должны быть одинаково одеты. А Михельсон? Хотя б с одним и крохотным, но всё-таки бриллиантом, должна же быть у него заколка в галстуке. Ну, или перстень какой-никакой, с рубинами.
Социализация начинается не с жёлтого Порше, а с пышного листа, чтоб срам прикрыть. В канонических текстах вопрос (или, вернее, ответ) стыдливо опускают, но пытливому уму интересно, какие были эти самые пра-пра-пра-трусы, какого размера. То, что на картинах рисовали, это ж враньё, домыслы, ложь, п***ёж и провокация.
Ладно, до правды о нижнем белье первочеловеков всё равно не добраться. Но то, что из всей гаммы мифов (см. Джеймс Джордж Фрэзер. Фольклор в Ветхом Завете) для канона выбран именно момент одевания как начало социализации, как знак ее и одновременно символ, это ж не просто так. В раю надо быть голым и не знать об этом. Узнал, оделся – всё, раю конец. С надевания трусов (с ударением на –о) начинается маскарад социальной жизни.
Оно, вроде, и верно, и даже безусловно верно, но тут есть ловушка, catch-22. Предъявлять подобные претензии – о несоответствии литературного текста чему-то внеположенному – означает соглашаться с концепцией орудийности слова. А делать этого совсем неохота. Литература не изменяет наличную реальность, она создаёт свою. Читатель может втянуться в неё или нет – его дело. Не хочет – как хочет.
На орудийность претендуют публицистика и пропаганда. Литература если и претендует, то получается какой-нибудь в лучшем случае Н. А. Некрасов, которого читают либо по школьной необходимости, либо по причине сильного нервного расстройства.
Одно время известный в прошлом публицист, бывший, в советские времена, корреспондент "Известий" в Соединенных Штатах, снимал квартиру в том доме, где я физически пребываю. Жизнь это или нет, я, подобно героям В. Эстрайха, не в курсе. Этого самого корреспондента (бывшего) я даже обругал один раз, потому что его жена говорила с какой-то Олечкой по скайпу через колонки, услаждая слух всем в округе (раздражение заставляло считать ударным первый слог).
Впрочем, не об Олечке речь и не о жене этого самого соседа, которая, вынужден признать, осталась для меня безымянной, прямо как в текстах В. Эстрайха. Речь о журналисте. О публицисте (в последние годы жизни он занимался публицистикой). Речь о том, что он умер, и его никто (кроме вдовы, если та ещё жива) не помнит. Публицисты – они как мотыльки, летящие на огонь. Сгорел – и всё, Митькой звали. Кажется. Ну, как-то, в общем, звали.
С другой стороны, сохранение литературных трудов и имён их авторов в наличной реальности тоже не гарантировано. Эпос о Гильгамеше, Слово о пълку Иго́реве – самые известные из текстов, не сохранивших имён их создателей; о Танахе на всякий случай помалкиваю, от греха подальше. И, сказать с последней прямотой: не гарантировано – и хрен бы с ним.
В конец-то концов, наше место в Раю. Не думаю, что В. Эстрайх и там продолжит заниматься писательством, скорее уж прекратит ещё при жизни. Но зато там рыбу можно будет ловить. В тамошних водоёмах отменный клёв. Иначе зачем нужен Рай?
