Шин бросил на нас полный безутешности взгляд. Смелое, ясное лицо его не вопрошало, оно ожидало ответа.
Беседа становилась нелёгкой, пора было сменить тему.
— А как живут другие этнические группы шанского нагорья? В путеводителях по Мьянме встречаются красочные картинки про озёрное племя Инта…
— Бывал там... Ничего хорошего: дома на воде, там же моют посуду, выращивают овощи и справляют нужду. Со всех сторон давит пахучая гниль и сырость. Как вы себе это представляете: готовить пищу на воде, в которой дерьмо плавает? «Сыновья озера»… Звучит, конечно, красиво. Только мои свиньи чище живут и лучше питаются. У них на обед, завтрак и ужин подают бобы или рис с рыбой на листе лопуха. А почему вы так подробно расспрашиваете об этом племени? Если собираетесь побывать на озере Инле, то запаситесь водой и продуктами. А лучше вообще не ездите! Чем вам нехороши наши места?
Горы между тем наплывали. Мы притормозили на краю леса. Гулкий ветер прокатился по макушкам исполинских деревьев. Из глубины чащи донёсся неясный гул и рокотание. Казалось, что за каждым кустом кто-то дышит, ворочается, ворчит и говорит разными голосами. Здесь иначе звенит птица, иначе шелестят деревья, шумит в уши ветер. Путь хоть и пролегал по окраине леса, был труден. Видно, что нога человека редко ступала по заросшей тропе. Да и тропой эту дорогу назвать сложно: глинистая морщина с медно-красными боками, вязкая и скользкая.
Побеги ротангов, как змеи, ползут по земле, по стволам, и, уцепившись хрящами и жилами за ветви, висят между деревьями. Девственный лес густо увит лианами и эпифитами, и сквозь их тесно переплетающиеся верхушки местами пробивается солнце. Даже папоротники, маранты и орхидеи имеют по большей части тёмную, кожистую, глянцевитую листву. Мох, бархатный и зелёный, покрывает стволы и корни, придавая всему древний, забытый вид. Мелкие насекомые, бабочки, яркие и пёстрые, порхают между цветами, а где-то в глубине, за пологом зелени, раздаётся то ли крик, то ли песня неведомой твари. Казалось, что за каждым раскидистым кустом, за каждой гигантской пальмой скрывается неведомое, древнее существо, внимательно наблюдающее за незваным гостем. Это было место, где природа властвовала безраздельно, создавая свой собственный, неповторимый мир, полный тайн и загадок.
Мы постепенно углубились в лес. Странные звериные и птичьи звуки наполнили воздух. Они боролись друг с другом с каким-то диким упорством. Почуяв человека, беспокойно запрыгали с ветки на ветку быстрые белки, обезьяны. Единственная тропинка сузилась, быстро побежала вглубь и скрылась в мглистых, смутно различимых зарослях. Метров через пятьсот лес окончательно поглотил солнце. Прелесть новизны улетучилась. Шли медленно, осторожно и молча. Стало не по себе. Кругом всё тревожно и грозно. Кажется, мы заглянули туда, куда человеку совсем не следует заглядывать.
Из влажной, тёмной глубины донёсся странный, чуть слышимый треск. Что-то дикое, первобытное надвигалось, прибывало из серо-зелёной глуби. В крови пробежал неприятный холод страха. Жалко и беспомощно жались мы друг к другу. И встала тень собственной жизни без патетики: дрожащая, испуганная, изгнанная из садов беззаботного рая. Чувство тревожного ожидания свинцовой тяжестью разлилось по телу. Гулко застучало сердце. Вспомнились слова Нэн… Джунгли, как жернов, перемалывают человека и показывают, кто ты на самом деле. За спиной почти беззвучно прошептал голос:
— Всё. Пропали!
— Кто действительно пропал, тот молчит — подумалось мне.
Ветер резкими порывами пронёсся по макушкам деревьев. Тревожно озираясь по сторонам, дёргаю Шина за рукав:
— Что нам делать?
— Я не знаю. Всякий раз всё оборачивается по-иному. Стойте тихо!
Шин не шевелился, он весь попал во власть какого-то тёмного движения в кустах. Что-то большое, дикое, враждебное ринулось навстречу. Движение этого животного скорее слышалось, чем виделось. Раздался рык. Щёлкнул затвор ружья. Выстрел! Следом за первым — второй…
— Не попал! — Шин выдохнул с безмерным облегчением. — Удивительно! Много лет не встречал леопардов в этих местах.
В сущности, все должны были быть довольны такой развязкой, но мои спутники выглядели хмурыми и озабоченными. Не чувствовалось в выражении лиц ни хищного торжества, ни буйной радости победителя-человека. Было принято решение повернуть обратно.
В эту ночь мне не спалось. То ли от тропической духоты, то ли от света луны, что высоко висела за окном. Всё думалось, от силы или от слабости человек покоряет природу? Наверное, от слабости. Разве сильный человек что-то кому-то доказывает?
В жизни большинства людей бывают дни, когда самые обыденные подробности отпечатываются в памяти навсегда. Таким стал тот лиловый вечер субботы, который мы коротали с сынишкой Нэн, десятилетним Сенгом.
Парнишка оказался очень любопытным и разговорчивым. Внешностью чрезвычайно походил на мать: те же густые чёрные волосы, курносый нос, припухшие губы, лоб высокий, в глазах — мечта, и та же кошачья походка... Но именно в его взгляде сосредоточилось всё самое лучшее, что могла передать ему мать — непостижимый внутренний свет, искра задора и доброты.
— Меня зовут Сенг! Это имя выбрал наш деревенский астролог. А папа считает, что мне оно не подходит, потому что я очень задиристый и упрямый. Думаю, что имя нужно выбирать по планетам. Нам в школе рассказывали, что весь мир отражается и отпечатывается в планетах. Если это так, то мне больше подходит имя Сатурн. Это газовый гигант! Он очень необычно выглядит. Я много читал о Сатурне. Его кольца, такие красивые! А еще говорят, что Сатурн — это планета дисциплины. Может быть, поэтому я хочу носить имя Сатурн, ведь я так же твердо стою на своём, как эта планета в космосе! А ещё я узнал, что у Сатурна много спутников, каждый со своим характером. Это как моя семья и друзья — каждый особенный, но все мы — вместе одновременно. Здорово! Правда?
Он стал пытливо всматриваться в моё лицо.
— Так-так... А вы? Вы в каком году рождены?
— В 1969-м…
— Жаль, но я про этот год ничего не знаю. Вот папа родился в год «дароносца». И потому он щедрый. А я — в год «золотоносца». Уверен, что найду клад! У нас много в стране рубинов, золота и алмазов.
—А если найдёшь золото или рубины, на что потратишь?
Глаза паренька округлились и стали похожи на огромные спелые маслины. На подвижном лице лёгкой тенью промелькнуло особенное выражение…
— Этого я вам не скажу: нельзя говорить, пока не найдёшь клад!
— Где же ты учишься? У тебя неплохой английский, а поблизости нет школ?
— Моя школа находится далеко, в другом штате, в Янгоне. Там я живу у дяди с тётей. Домой приезжаю только на каникулы. Но мне не нравится Янгон: там очень шумно и много крыс. Я бы хотел жить в нашей деревне, но мама с папой против: здесь продают опий. Мой старший брат торговал опием. Его убили…
Тишина взорвалась от грохота упавшего за стеной ведра. Послышался тяжёлый вздох. Нэн вошла в комнату, дошла до середины и, как будто испугавшись чего-то, остановилась; затем подалась вперёд и устало опустилась в кресло. Сквозь загар проступил яркий румянец, выдающий сильное волнение.
— Опий — беда здешних мест! Многие мужчины заняты его выращиванием или поставкой. Большие деньги с малого труда, что тут скажешь… Но для чего нужны эти «чёрные» деньги?
Голос Нэн оборвался. Вся она, словно поблекший от жары цветок, поникла в изнеможении.
— У меня так и не нашлось достаточно мужества, чтобы осудить собственного сына. Может, я недостаточно мудра? Лицо! Его лицо! Разве спрашивает мать, ужасно оно или бесценно? Обо всём этом можно спрашивать, пока ты никого не любил, но уж если попался, ничто тебе не поможет. Разве любовь знает меру и цену?
Нэн встала со своего кресла, подошла к окну. Месяц тонким серпом зацепился за макушки тамариндов, глубокое небо заискрилось мириадами светлячков. Ночь ступала тихо и осторожно, её знойное дыхание коснулось лица женщины. Она посмотрела на меня и вновь заговорила:
— Вот вы — чужой человек, случайный…Мы из разных культур, разных характеров, а как много меж нами общего. Я половину не понимаю из того, что вы говорите, а чувствую, что переживаете вы так же, как и я. А сын — родная кровь — неведомая для меня планета! Почему так случается?
— Я не знаю, Нэн. Полное совпадение душ и умов невозможно даже между очень близкими людьми. Может, это противоестественно по самой природе? У нас говорят: «Своя душа — потёмки». А уж чужая… В каждом есть что-то неназываемое, от чего никогда не откажешься и чем не захочешь ни с кем поделиться...
— Это правда. Какой-то голос во мне без устали выкрикивает его имя. Ответом ему — молчание! Так было всегда меж нами. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, ибо он вне меня, и мне его не добиться… Я знаю, что именно чувствую в глубине души, и принимаю это. Когда-нибудь я найду ответ на свой вопрос.
Нэн шумно вздохнула и смолкла от избытка нахлынувших воспоминаний. Мне подумалось, что такая рана, как у Нэн, есть у каждого из нас, и она не интересна большинству. Кто-то вежливо выслушает, а кто-то пропустит мимо ушей, потому многие из нас прячут свою боль, закапывают поглубже, обрастают толстой кожей, чтобы жить дальше. Но рана не излечивается, и Нэн это понимала. Она обладала удивительным пониманием себя: не бежала от этого состояния, не пыталась уговорить или отвлечь, не забивала голову готовыми выводами. Нэн просто научилась ждать, живя с этой болью внутри.
Сенг, утомлённый долгим разговором и тяжестью взрослых эмоций, задремал. Его маленькое тело, свернувшееся калачиком на кресле, казалось хрупким и беззащитным. Он был всего лишь ребёнком, ещё не постигшим всей сложности жизни, но уже несшим на себе отпечаток её жестокости. Его мечты о кладах и планетах были лишь попыткой сбежать в мир фантазий от суровой реальности.
Я
